Шрифт:
— Где остальные? — повторил свой вопрос, глядя в глаза отголоску.
Тот скосился вниз.
Выпь понял. И, прежде чем Эуфония успел испугаться, вынул его из пустой полыньи, отбросил на твердую поверхность. Эуфония перекатился, приподнялся, дико оглядываясь, и увидел — его. Идущего к нему спокойным, быстрым шагом. Неотвратимым шагом смерти.
— Манучер, — сказал Эуфония последнее, что велели ему сказать.
Выпь задел самым концом дикты, толкнув в висок, но Эуфония обмяк, свалился как срезанная с нитей кукла. Выпь нагнулся, хозяйственно-хладнокровно сдернул с отголоска крепление для дикты, себе на пользование, после ухватил за ноги и потащил.
К гробнице-грибнице, к кругу саркофагов, к одной из пустующих лож.
Он не чувствовал ничего особенного, только монотонный гул, накатывающий и откатывающий. Эуфония хотел убить их. Его, Ивановых.
Юга.
Второй мотнул головой.
Уперся ладонями в крышку гроба и встретился глазами с Третьим. Тот молчал, обычно смуглая его кожа казалась маской из пепла.
— Убери руки, — тяжко прорычал Выпь, — отойди!
— Выпь...
— Отойди!
Толкнул крышку, едва не свалив ее на ноги Третьему. Нагнулся, в одно плечо подхватил долговязого Эуфонию и перевалил через высокий борт короба корабеллы. Тот лег неудачно, боком, и Выпь подтолкнул его грубо, точно неживое, будто кусок мяса.
Потянул обратно крышку — так, что на лбу и руках вздулись жилы.
Крышка тихо клацнула. Открыть ларец изнутри было невозможно.
— Пошли отсюда. Корабеллы перетащим и — все.
— А не слишком ли круто, а, пастух?
— Нет, — ответил Выпь. Желваки и посветлевшие глаза сказали больше. — Он хотел убить тебя. И убил бы. Поэтому — нет.
Юга обернулся последний раз, задержал взгляд на запертом в хрустальном ларце существе.
— Выпь...
Второй больно стиснул его локоть, притянул к себе. Заглянул в глаза — сверху вниз, свободной рукой удерживая обагренную дикту.
— Манучер. Так он сказал. Меня зовут Манучер.
Всадник полудня.
— Выпь, — упрямо повторил Юга, вглядываясь в светлые от злости глаза.
Он впервые видел Выпь таким. Не знал, что он способен вот так поступить с живым существом. Не знал, что думать, что говорить.
Одно помнил твердо — нельзя отворачиваться. Выпь потерял равновесие, и его делом было подставить плечо.
Второй медленно выдохнул. Ссутулился, злой огонь в глазах пригас.
— Прости, — сказал, отпуская руку Третьего, — нам надо уйти отсюда.
— А как же Рыба?
— Мне она не к чему. Пусть остается с истинным хозяином.
Глава 16
16.
Корабеллы перетащили на Еремию, дружно и не особо бережно, будто бревна на субботнике. Спешили, стараясь быстрее управиться и покинуть чрево Рыбы.
Дятел все нудел, что Второй редкостный мудак и зря упаковал старшего в гроб, иначе можно было бы прихватить Рыбу с собой, а это небывалый куш... Раздраженный Волоха цыкнул ему заткнуться. Уходили очень быстро, оставляя позади Рыбу и ее владельца.
Выпь ни разу не обернулся, лишь крепче сжимал прихваченную дикту. Чистую, без единого надреза и без единого кольца.
Медяна нерешительно вилась подле, не смела подступиться и злилась на себя за эту бабскую робость. Волоха в ее сторону не смотрел, Дятел помалкивал, а длиннокосый тьманник как сел подле флага, так и остался там, будто спиной прилип. Левую скулу Волоха присобрал ему скобами, но Медяна привыкла, что синяки и раны с Третьего сбегают, словно с гуся вода.
Решившись, девушка со вздохом отправилась за Вторым.
Тот хмуро сидел на краешке неразобранной койки, зажав худыми коленями дикту. Смотрел в пространство.
— Эй?
Выпь будто не услышал. Остановившийся взгляд его тревожил Медяну не на шутку.
— Эй, на палубе!
Выпь дернул плечом.
— Медяна?
— Она самая, друг, — девушка подсела близко.
Без шейных колец глядеть было даже непривычно. Рыжая осторожно тронула голую шею, и Выпь отшатнулся.
— Да ты чего?!
Выпь сгорбился, уткнул локти в колени, ладонями обхватил затылок.
— Понимаешь, я не могу его оставить, — сказал шершавым голосом, — не могу, не хочу, но должен.
Медяна пытливо заглянула ему в лицо. Отросшие волосы падали на загорелый лоб, почти скрывали глаза. Давно пора было привести в порядок эту гриву, но у Медяны все руки не доходили, а самому пастуху было плевать.
— Послушай, — Медяна осторожно отвела пряди от лица, мягко развернула к себе, — что произошло там на самом деле?
— Я был в Зале Летописей. И я должен уйти.
— Ну, так и скажи.