– Но прежде вы расскажите мне о вашем состоянии, - изменила тоже и Миропа Дмитриевна ты на вы, - тоже буду помогать вам в них.

– Нет-с, после сегодняшнего разговора вашего со мной я не могу быть с вами откровенным, потому что вы слишком мало меня любите!
– объяснил с надменностью камергер.

– Так зачем же я-то буду говорить вам? Дура, что ли, я? Помощи вашей мне никакой не нужно, а вы извольте заплатить мне долг и съезжайте с моей квартиры.

– О, если вы так заговорили, то смотрите, не раскайтесь!
– воскликнул камергер ожесточенным голосом.

– Не раскаюсь, - произнесла Миропа Дмитриевна с решительностью, хотя слезы и готовы были хлынуть из ее глаз, не от любви, конечно, к камергеру, а от злости на него, что он так надругался над нею.

– Раскаетесь, - проговорил камергер, - потому что я вам долга моего тогда не заплачу!

– Заплатите; я сумею с вас взыскать!
– едва достало силы у Миропы Дмитриевны проговорить, после чего она поспешно ушла.

Понятно, что после такого рода объяснения неискренняя любовь любящих превратилась в искреннюю ненависть. Камергер, впрочем, думал было еще как-нибудь уладить дело и даже написал с некоторым пылким оттенком письмо к Миропе Дмитриевне, в котором изъяснял, что вчера он вспылил по той причине, что совершенно не ожидал услышать от нее требования такой быстрой уплаты долга, который он, тем не менее, считает священным для себя долгом и возвратит ей непременно. Миропа Дмитриевна была, однако, не из таких женщин, чтобы могла быть успокоена одними пустыми обещаниями. Как некогда она раз навсегда убедилась, что Аггей Никитич - дурак, непригодный к семейной жизни, так теперь была совершенно уверена, что камергер был подлец великий, против которого надобно держать ухо востро. На письмо камергера она ответила весьма коротко: "Прошу вас о том же, что вам говорила: съезжайте с моей квартиры и позаботьтесь об уплате мне должных вами денег. Я хоть и женщина, но законы знаю". Затем Миропа Дмитриевна бросилась в то присутственное место, из которого почерпала сведения о состоянии камергера. Там она совершенно неожиданно услыхала, что он давным-давно в отставке и что даже не камергер теперь.

– Но как же!.. Где его формулярный список?
– воскликнула почти в полусумасшествии Миропа Дмитриевна.

– Он у нас, но ему выдан аттестат о службе, - отвечали ей.

– Покажите мне этот аттестат!
– неистовствовала Миропа Дмитриевна.

Ей показали формулярный список и копию с аттестата.

– Но тут написано же, что у него триста душ!
– кричала она.

– Написано, - ответили ей.

– Но где же они?

– В аттестате сказано, в какой губернии.

– Что ж, мне и ехать в такую губернию?
– кричала Миропа Дмитриевна.

– Это как вам угодно, - ответили ей.

– Ну, я теперь знаю, что мне угодно!
– воскликнула Миропа Дмитриевна и помчалась к обер-полицеймейстеру, которому с плачем и воплями выпечатала, что она бедная женщина, ограбленная теперь таким-то камергером, который живет у нее на квартире.

Обер-полицеймейстер, довольно привычный, вероятно, ко всякого рода женским воплям, ответил ей довольно сухо:

– Для меня словесного объяснения недостаточно, вы должны мне подать докладную записку.

– Она у меня готова, ваше превосходительство, вот она!
– восклицала Миропа Дмитриевна, вынимая проворно из ридикюля бумагу, пробежав которую, обер-полицеймейстер велел стоявшему навытяжке казаку съездить за толстеньким частным приставом.

Тот явился весьма скоро.

– В вашем участке проживает подавшая мне докладную записку госпожа Зверева?
– спросил его начальническим тоном обер-полицеймейстер.

– В моем-с, - отвечал пристав, тоже пробежав записку.

– Госпожа эта здесь налицо!
– сказал обер-полицеймейстер, указывая на Миропу Дмитриевну.
– Разузнайте подробно дело и направьте госпожу Звереву, что следует ей предпринять.

Частный пристав поклоном головы выразил, что исполнит все приказанное ему, после чего, пригласив Миропу Дмитриевну отойти с ним в сторонку, стал ее расспрашивать. Миропа Дмитриевна очень точно и подробно все рассказала ему, умолчав, конечно, о своих сердечных отношениях к камергеру. Выслушав свою клиентку, частный пристав прежде всего довольно решительно объявил, что она ничего не взыщет с выгнанного из всех служб камергера.

– Но как же, у него в формуляре значится, что он имеет триста душ! воскликнула Миропа Дмитриевна.

Частный пристав при этом невольно рассмеялся.

– Разве можно касательно состояния верить формулярам?
– сказал он ей вежливо.

– Так что же я теперь должна делать, если он такой подлец, что пишет в бумагах, чего у него нет?

– Сделать вы с ним можете одно: посадить в долговое отделение, с платою, конечно, от себя каждомесячно...

– Но это будет только новая трата!
– воскликнула Миропа Дмитриевна.

– Разумеется, - подтвердил частный пристав.

– Ну, тогда что же, он всю жизнь будет жить у меня на квартире и я должна буду содержать его?

– Нет, с квартиры мы его сгоним, - успокоил ее на этот счет пристав.

– Да, я прошу вас; иначе я буду уж жаловаться генерал-губернатору, говорила окончательно рассвирепевшая Миропа Дмитриевна.

– Сгоним-с!
– повторил толстенький пристав, и действительно на другой же день он еще ранним утром приехал к экс-камергеру, беседовал с ним долго, после чего тот куда-то перед обедом уехал, - я не говорю: переехал, потому что ему перевозить с собой было нечего.

В тот же вечер экс-камергер сидел в кофейной и ругмя ругал Максиньке полицию, с чем тот вполне соглашался!