– Слава богу, нет-с!
– воскликнул камергер.
– Imaginez [243] , за меня хотели выдать девушку самого большого света, но которая уже имела двоих детей от своего крепостного лакея!

– Возможно ли это?
– произнесла с недоверчивостью Миропа Дмитриевна.

– Очень возможно-с! Вы не знаете после этого большого света! проговорил с ударением камергер.

– Однако вы сами принадлежите к этому большому свету, - заметила ему не без ядовитости Миропа Дмитриевна.

– Я никогда душой не принадлежал свету!
– отвергнул камергер как бы с некоторым даже негодованием.
– Дело теперь не в том-с, а вы извольте мне прежде показать ваши номера!

Показывать номера для Миропы Дмитриевны было большим наслаждением, так как она сама была убеждена, что номера ее прехорошенькие; но камергер ей сказал даже еще более того: входя почти в каждый номер, он разевал как бы от удивления рот и восклицал:

– Это чудо, прелесть что такое! Смею вас заверить, что и за границей таких номеров немного.

– А вы бывали за границей?
– спросила его Миропа Дмитриевна.

– Сколько раз, по целому году там живал!
– соврал камергер, ни разу не бывавший за границей.
– Но там номера существуют при других условиях; там в так называемых chambres garnies [244] живут весьма богатые и знатные люди; иногда министры занимают даже помещения в отелях. Но вы решились в нашей полуазиатской Москве затеять то же, виват вам, виват! Вот что только можно сказать!

– Мне приятно это слышать от вас, - проговорила Миропа Дмитриевна расчувствованным голосом.

Но когда затем они вошли в самый лучший и большой номер, то камергер не произносил уж определенных похвал, а просто стал перечислять все достоинства и украшения номера.

– Почти четыре комнаты, - говорил он, - зеркала в золотых рамах, мебель обита шелком, перегородка красного дерева, ковер персидский... Ну-с, это окончательно Европа! И так как я считаю себя все-таки принадлежащим больше к европейцам, чем к москвичам, то позвольте мне этот номер оставить за собою!

Миропа Дмитриевна сделала маленькую гримасу.

– Он довольно дорог по цене своей, - сказала она.

– А именно?
– спросил камергер.

– Без стола сто рублей, а со столом двести, - запросила ровно вдвое Миропа Дмитриевна против того, сколько прежде предполагала взять за этот номер.

– Я согласен на эту цену, - проговорил камергер с тою же поспешной готовностью, с какой он прежде согласился на проценты, требуемые Миропой Дмитриевной; но она опять-таки ответить на это некоторое время медлила.

– И что же это, - проговорила она, потупляя немного глаза, - опять будет новый заем?

– Нисколько-с, - отвечал ей камергер.
– Скажите мне только, за сколько времени вы желаете получить деньги?

– Чем за большее, тем лучше, - отвечала, улыбнувшись, Миропа Дмитриевна.

– За три месяца угодно?

– Извольте, - проговорила Миропа Дмитриевна, и камергер, с своей стороны, вынув из кармана довольно толстый бумажник, отсчитал из него шестьсот рублей.

– Merci!
– сказала Миропа Дмитриевна.
– Сейчас я вам расписку дам в получке.

– Ни, ни, ни!
– остановил ее камергер.
– Я завтра же перееду к вам; значит, товар я свой получил, а раньше срока, я надеюсь, вы меня не прогоните?

– Еще бы!
– произнесла с благородством Миропа Дмитриевна.

Камергер невдолге переехал к ней в номер, и одно странным показалось Миропе Дмитриевне, что никаких с собой вещиц модных для украшения он не привез, так что она не утерпела даже и спросила его:

– А у вас на этом подзеркальнике ни часов, ни ваз никаких не будет поставлено?

– Никаких! У меня их было очень много, но возиться с ними по номерам, согласитесь, пытка, тем больше, что и надобности мне в них никакой нет, так что я все их гуртом продал.

– И на большую сумму?
– входила в суть Миропа Дмитриевна.

– Тысяч на пять, - отвечал камергер.

– А камердинер у вас, конечно, будет, а может быть, и двое, продолжала Миропа Дмитриевна.

– Ни одного-с!
– отрезал ей камергер.
– Мне эти пьяницы до того надоели, что я видеть их рож не могу и совершенно удовлетворюсь вашей женской прислугой, которая, конечно, у вас будет?