– Они и нас убьют?!

– Не убьют! Они меня с телеги низвергнули наземь - я не стал их поносить никакими словами и не стал им говорить о боге, а рассмешил их, побежав, аки заяц... Они посмеялись надо мною и только тем насладились. С них оного довольно. На душе у них стало легче, что они над попом надругались... Бог им простит, а мне польза. Унизиться мне перед народом значит, ввести народ в великий долг передо мной. Я останусь у тебя ночевать... охраню тебя от бед. Не бойся!

Феоктиста Семеновна обрадовалась. Бодрость отца Ивана заразила ее. С улыбкой облегчения принялась она взбивать пуховики у себя на постели.

Поп вышел во двор, прислушался. Голоса крестьян доносились издалека. Словно из-под земли появилась та же дворовая девка Анна.

– Ты чего?
– удивился отец Иван.

– Мужиков смотрела.

– Куда пошли?

– В Терюшево. Дальнеконстантиновский бобыль повел их... С дубьем, с вилами, с рогатинами. Воевать пошли.

– Ты чего же смеешься?

– А что же мне - плакать?

Поп Иван подумал о том: хорошо бы на месте Феоктисты Семеновны была теперь эта девка.

– Ах господи, господи!
– вздохнул он.

– Вы о чем?

– Об уязвлении похотью грешного человечества... Тебе сколько лет-то?

– Осьмнадцать.

– Давно ли ты у барина в дворовых?

– Два года.

Поп опять вздохнул:

– О времена! Что же это такое на белом свете делается?!

– Мне и хочется будто бы пойти за своими в Терюшево, а боюсь... закрыв лицо, прошептала Анна.

– Девке полагается дома сидеть и рукодельничать. Вот что.

– А у нас была мордовка, Мотя... Она разбойницей стала...

– Ну?!

– Верхом приезжала к нам... Красивая! Говорила, будто скоро мужики учнут бить вотчинников. Говорит - разбойники сожгут и Рыхловку... Что тогда мне делать?!

И опять засмеялась.

Поп хотел шепнуть: "Приходи ко мне, в Терюшево", - да вспомнил о своей матушке, о Хионии, и почесал озабоченно под бородой горло и, как будто отвечая своим мыслям, произнес: "М-да!"

В это время на крыльце появилась Феоктиста Семеновна. Ласково крикнула она:

– Аннушка, милая, сбегай-ка на скотный!.. Посмотри, как управился там со скотиной Дениско. А ты, отец Иван, жалуй-ка в горницу. Все готово. Иди спать.

В горнице Феоктиста проворчала:

– Порченая девка... Не слушай ее! Неисправимая... покойный Филипп Павлыч всех девок испортил... Они дерзкие и озорные стали...

Попа взяла досада: "Леший тебя дернул вылезти на двор!" - подумал он и сказал:

– Какой-либо девице стоит только некоторое время провести в разврате, и она, жалкая, слишком медленно будет исправляться. Если и решится исправиться - ради слез своей матери. Крепится она несколько времени, и потом вдруг показывает себя, точно в припадке. Она бежит от своих в дом непотребный... Она смеется и плачет. Это то же, что запой у пьяницы... Жалости достойны подобные девицы...

Феоктиста Семеновна, поверив чистоте помыслов отца Ивана, успокоилась. Чувство ревности к девке Анне у ней улеглось.

– Теперь воздадим хвалу господу богу - и на боковую! Э-эх, и чего людям надо?!. Чего ради они мятутся и на стену лезут?! К чему понадобились им бунты и войны?! О владычица, прости меня, грешного!

Укладываясь спать, он по ошибке едва не назвал Феоктисту Семеновну Хионией...

Феоктиста поняла, что теперь на ее долю выпадает обязанность утешить отца Ивана. Она сказала: пускай совесть его будет спокойна, с Хионией он живет постоянно, а к ней, Феоктисте, заезжает в месяц раз - может ли после этого обижаться на нее его толстая, как бочка, противная, своекорыстная Хиония?

Поп притаился, удивившись ревнивой воркотне Феоктисты. Ему всегда очень нравилось, когда она бранила Хионию. Ему было любопытно слушать, как она ревнует его к его же собственной жене. Она готова растерзать Хионию, считая ее недостойной быть женою его, попа Ивана. Она говорит, что если бы была его женою, то осчастливила бы его навек и заботилась бы она о нем не в пример больше, чем заботится о нем его глупая Хиония, которая безусловно не стоит его, отца Ивана.

Выслушав ее, поп самодовольно улыбнулся, подумав: "Да разве я тебя, сухожильную клячу, променяю на свою удобренную матушку Хионию!"

...Наутро он, усевшись в кибитку, чувствовал себя самым грешным человеком на свете. Ему неприятно было глядеть на Феоктисту, юлившую вокруг кибитки. Он даже не обратил внимания на девицу Анну, с улыбкой отворявшую ему ворота.

Во дворе возились цепные псы. Солнце, весенний воздух - все это воспринимал поп Иван как укоры своей совести... Пели скворцы... Взору попа открылись зеленеющие озимью поля, одинокие березки. Но... похмелье, головная боль. "О господи, за что наказываешь?!" И опять потянулись мысли о бунтующих мужиках, о восставшей беспокойной мордве, о епископе, о Хионии (жива ли она, не убили ли ее рыхловские мятежники?), о детях и о прочих своих житейских насущных делах.