И Шувалов подал Елизавете небольшую железную табакерку, покрытую лаком, с рисунками на крышке.

– Видите, ваше величество, се табакерка, а на крышке у нее намалеван пасквиль - пять персон мужских и одна женская... Женская бесстыдно нагая, без одежды, лицо полное и волосы такого же цвета, как и у тебя, матушка, а на голове у нее царская корона... И тут же, как изволишь видеть, государыня, намалеваны тех персон разговоры, зело неприличные, на английском языке...

– Где ты взял?!
– побагровела от волнения Елизавета, бросив в угол табакерку.

– На Гостином дворе... Жиды привезли... Купцы ихние... И такую же именно табакерку видели мои сыщики у известного вам лейб-компанца Грюнштейна... еврея...

– Грюнштейн? Ах он, блудник! Прелюбодей! Осквернитель царствия божия!..
– вся затряслась от негодования Елизавета.
– Взять его и, наказав кнутом, выслать вон из нашей столицы! Об изъятии сих табакерок объяви генерал-прокурору князю Трубецкому издать приказ...

– Слушаю, ваше величество!

Шувалов поклонился и хотел выйти, но царица его остановила:

– Оставайся. У нас совет будет. Готовьтесь. Дело есть.

Некоторое время Елизавета сидела в тяжелом раздумье, слезы выступили у нее из глаз...

На следующий день вышел указ:

"О неупотреблении в продажу табакерок и прочих вещей с пасквильными фигурами", и, кстати, выпущен в свет изготовленный еще 2 декабря именной указ Сената "О высылке как из великороссийских, так из малороссийских городов, сел и деревень всех жидов, какого бы кто достоинства и звания ни был со всем их имением за границу и о невпускании оных на будущее время в Россию, кроме желающих принять христианскую веру греческого исповедания".

Грюнштейна наказали кнутом и выслали в подаренную ему царицей вотчину в Пензенском уезде, оставив в его собственность 3591 четверть земли и 927 крепостных крестьян.

Придворные недоброжелатели нашептывали царице, что этого наказания мало и что "еврею не гоже иметь вотчины и толикое множество православных душ у себя в крепости". Но царица своего решения не изменила, приведя этим в великое удивление своих вельмож...

Указ об изгнании евреев из России Сенат разослал немедленно же губернаторам и воеводам по всей стране.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

По дворцовым коридорам поползли шепоты:

– Слыхали?

– Что?

– Фаворит Рыхловский-то уже!..

– Когда?

– Вчера приказ издан не допускать в караул к покоям...

– За что?

– Никто не знает...

– Бедный!..

– После сего отдаления будет иное чье-нибудь приближение.

– Ох, ох, ох! Каким источником новых горестей для России явится сей новый неизвестный?..

– Ш-ш-ш!

– А Алексей Григорьевич что?

– Пьет в Царском Селе... Генералы, царские гонцы, привезли к нему мать... Он устраивает пиры в честь своих родственников...

– А царица?

– Я вижу ее среди изобилия... Наскучив всякими великолепиями, вместо забав, она начинает получать одну тоску... Окруженная многими обожателями, привлекая их любезностию сердца своего, она часто плачет...

– Она и должна плакать!

– О чем?

– О том, что Лопухина красивее ее... Я видела Рыхловского. Он танцовал с Лопухиной в присутствии царицы... Сам Разумовский посматривает в сторону супруги вице-адмирала... Она поражает своею красотою многих...

– Вчера на балу она при всех поставила на колени Лопухину и ударила ее по щеке.

– Быть беде!.. Вчера же царица так разгневалась, что не пожелала принять калмыцкое посольство. Уже две недели калмыки, привезя царице подарки, обивают пороги в иностранной коллегии...

IV

Тихо дремлет в снежных горах Поволжья Нижний Новгород. Горят свечи в доме Гринберга. Залман молится. Что же ему, старому человеку, гонимому властями, оставленному сыном, - что же ему теперь делать, как не молиться? Превыше всего бог! Талмуд учит: "Всею душою твоею люби бога и тогда, когда он отнимает у тебя душу твою, когда для прославления имени его тебе приходится жертвовать жизнью твоею". По впалым морщинистым щекам Залмана текут слезы и тонут в курчавой седой бороде, обрамляющей лицо. Близость страданий предчувствует он. Вчера один русский мелкий торговец потихоньку передавал Залману, что в Нижний пришел какой-то приказ против евреев. На губернаторском дворе пристава болтали о нем, о Гринберге. Что именно, торговец того не слышал.

Рахиль сидит у окна. Она видит большую яркую звезду. И мысли ее растут.

Ночь холодна. Вдали, там, во мраке, занесенные снегом Ока и Волга, а за ними дремучие леса, и где-то далеко в лесных пустынях скитается Рувим, отыскивая место, где можно было бы жить еврею, куда бы и отец и сестра могли перебраться из Нижнего.

– Что же такое совершается кругом? И что сильнее: правда или царь?

Много всего передумала Рахиль после ухода Рувима.

Сегодня утром она читала книгу пророка Ездры. Был большой пир у персидского царя Дария, после чего царь уснул. Трое юношей-телохранителей решили положить под изголовье ему записки, в которых написали - что в мире всего сильнее. И чье слово окажется разумнее других, - даст пускай тому царь Дарий великую награду. И будет тот одеваться багряницею, и пить из золотых сосудов, и спать на золоте, и ездить в колеснице с конями в золотых уздах, носить на голове повязку из виссона и ожерелье на шее.