Старательно записывавший слова отца Сергия Феодорит вдруг положил перо, продолжая со вниманием слушать своего казначея.

– ...Раскинувшись станом под горою, дабы не могли приметить их живущие в монастыре, они посылают двоих человек узнать: нет ли в монастыре постороннего какого народа. Те люди, пришедши к воротам, обманом стали просить хлеба, объясняясь, будто бы они люди русские, идут из Москвы и не знают, что им делать с голода и где взять.

Феодорит почесал под бородой, причмокнув.

– Как же это так - мордву не узнали по диалекту? Глупые монахи!..

Отец Сергий развел руками в немалом смущении:

– Знамо, глупые... несмысленые!.. А те и говорят им: будто бы и хлеба они три дня не вкушали; будто бы и выпросить, и купить они нигде его не могли. Жители монастыря, по своей простоте, не зная их лукавства, дали им хлеба. Они же, возвратясь к своим товарищам, находившимся под горою в засаде, рассказали им, что в монастыре пусто и никого нет. Тогда вся мордва и воры скопом подступили к монастырским воротам. Но вдруг ворота сами собой отворяются и выходит против них множество ратного народа и погнали во след хищников, в смущении обративших тыл, и, догнав, истязали их. Так богородица свыше помогла беззащитным сохранить свою обитель от мордвы. Работник же Андрей Константинов, в то время идучи дорогой, злою умер смертию и погиб без погребения.

Иеромонах Сергий кончил свой рассказ, но, вместо благодарности, он увидел на лице игумена явное выражение досады.

– Подумай, старче, - сердито произнес Феодорит, - как же мы будем чудесами нашими привлекать к себе мордву, порицая ее и даже говоря о наказаниях и истязаниях, которые она якобы претерпела от пресвятой владычицы богородицы? И не только мы мордву не привлечем к себе, но тем самым наиболее отринем ее от себя... И не поверят нам люди, ибо на грабежи мордва не ходила и не ходит, и хотя вспомогает разбойникам, но сама не ворует и не убивает... Это мы и сами по вся годы видим у себя в Оранках и окрестностях.

Смущенный словами своего начальника, старец Сергий стал робко оправдываться.

– Но то было без мала сто лет тому назад... Мы могли того и не видеть...
– старец запутался и, не зная что говорить, умолк.

Феодорит начал сердиться.

– Ох, старче, старче!.. Не тронь людей, потворствующих старине! Мордва гордится тем, что она на всей нижегородской земле некогда была владычицей... Она считает русских наихудшими из воров, захватившими якобы ее землю, а ты льстишься изобразить, как некая кучка мордвы вознамерилась сто лет назад убить и ограбить двух монахов и ушла, не ограбивши их... Обиднее сего ничего нельзя и придумать, и притом же сваливаешь ты сию неудачу их на пресвятую богородицу, отвращая тем самым от нее как язычников, так и новокрещенцев из инородцев. Понял ли? Подобную ересь произнести могут лишь безбожные, злонамеренные уста...

Старец Сергий теперь уже смекнул, в чем дело, и чистосердечно покаялся к своем недомыслии:

– Един ум здравствует, два благоприятствуют. Мудрость светозарная ваша одолела мое заблуждение. Только недруги могли бы внушить мордве оное чудо... Признаю. Аминь!

Феодорит, глядя торжествующе в смущенное лицо своего старого казначея, подумал: "Аминем врагов не отшибешь и добра не наживешь".

Отец Сергий снова приободрился.

– После того, ваше преосвященство, извольте, я расскажу вам об ином чуде, о самом явном случае проявления благости богородичней...

– Дерзай!

– В деревне Палицыной жена, именем Пелагея Симонова, оком не видела и звенело у нее в ухе полтора года. Моляся богородице, - исцеление получи, славя бога и пресвятую владычицу. Вот и все.

Феодорит не писал. Он снова насторожился, относясь, видимо, с недоверием к словам своего казначея. Выслушав, повторил:

– Оком не видела и звенело в ухе?
– И покачал головой усмешливо. "Звенело в ухе" - не лишнее ли есть?.. Велико ли это несчастие для человека, страдающего наивысшим убожеством - слепотою?!

Вздохнул и записал рассказанное Сергием чудо, не упомянув ничего об ухе. ("Мало ли у кого звенит в ухе, особенно после пития?")

На третьем чуде их вдруг перебил влетевший в келью настоятеля послушник. Он, еле дыша от быстрого бега, выкрикнул в ужасе:

– Епископ едет!..

Феодорит и Сергий в испуге вскочили со своих мест.

– Где ты видел?

– В лесу... Со стороны Дальнего Константинова...

Настоятель и казначей опрометью вылетели в сени. На дворе уже метались чернецы, выбежав с метлами и лопатами наводить порядок в саду и на дворе.

– Звонаря! Звонаря!
– завопил Феодорит, выпучив свирепо глаза.
– Бей в колокол!..

Но не успел он прокричать эти свои слова, как на колокольных вышках уже многозвучно зазвенела игривая легкая медь. Она смешивалась с низким ленивым гудом больших семисотпудовых колоколов...

– Хоругви! Иконы!
– продолжал исступленно кричать игумен, выбравшись на волю.

И тут вышло, что он уже опоздал: по дорожкам сада, пыхтя и ругаясь между собою, монахи волокли на переднюю дорожку, к "святым воротам" священные стяги и хоругви, громадные иконы и прочую утварь, необходимую для крестного хода...