– Что?! Отец убит?! Может ли быть? Марья Тимофеевна?
– схватил он старушку за руку, побледнев.
– Да говорите же!

Старушка кивнула утвердительно и заплакала.

Петр опустился перед иконами на колени и помолился. После этого, не расспрашивая о подробностях, ушел в отцовскую комнату, заперся там и просидел в мрачном раздумье всю ночь. Вспомнил мать, свое детство, свой отъезд на военную службу, а дальше... Э-эх-ма! Стоит ли мучить себя воспоминаниями?

"Мужественным будет тот, - думал он, - кто стоит выше радостей и горя, а солдату - к лицу ли падать духом?!"

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Марья Тимофеевна и Рахиль притаились в соседней комнате, со страхом прислушиваясь к тяжелым шагам Петра Филипповича.

– Не надо было говорить...
– прошептала старушка.

– Но ведь он сам спросил... Как же нам не ответить?!
– возразила ей девушка.

– Кругом горе, Рахиль! Куда ни взглянешь - везде оно.

– Я думаю о Рувиме. Где он? Сил у меня больше не хватает. Куда я пойду? Куда я денусь? Боже!

Девушка, уткнувшись в грудь старухи, тихо сказала:

– Мне тоже надо умереть!..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Петр не любил Филиппа Павловича. С самого раннего детства он был свидетелем постоянных ссор между отцом и матерью, и всегда ему было жаль мать. Он был убежден, что она права, а отец неправ. Не нравилось ему и то, что отец был жаден к деньгам и жесток с людьми.

Это помогло Петру отнестись к известию о смерти отца мужественно. Он пошел в Преображенский собор в Кремле и отслужил панихиду о "рабе Филиппе и рабе Степаниде", но и это делал как-то больше из чувства долга, чем по велению сердца. Слушая заупокойные стихиры, думал о новой службе, о губернаторе, о полковом командире, о своей вотчине, о походе на мордву... Голова мутилась от забот. Жаль и эту девушку! Как с ней быть? Может ли он долго скрывать ее у себя? Конечно, нет! Ведь это же с его стороны преступление!

После панихиды Петр и Марья Тимофеевна сели на скамью в кремлевском саду и повели разговор о Филиппе Павловиче.

Марья Тимофеевна не могла удержаться от того, чтобы не осудить покойного за его жестокий нрав, вспомнила о тех притеснениях, которые она испытала от него.

– На хлеб не давал мне ни полушки, а чем было жить? Скуп и даже до крайности был покойник. Бог с ним! Выгонял меня не раз из дома. Осрамил передо всеми.
– Старушка всхлипнула.
– Не хотела я тебе говорить, да уж все равно... Все равно мне скоро умирать...

И вдруг она прошептала:

– Поп Иван Макеев... Пьяный был у меня тут... Духовник он покойной твоей матушки... Плакал он. Каялся...

– В чем?
– поинтересовался Петр.

– Боюсь, и ты выгонишь меня, сироту!.. Разгневаешься на меня. Господи! Прости ты меня, батюшка, грешную!..

– Да говори же, в чем дело?

Старуха прошептала в ухо Петру:

– Не своею ведь смертью скончалась твоя матушка...

Старушка заколотилась в беззвучном рыданье. Седые волосы ее растрепались, лицо сморщилось еще больше, покраснело. Дождавшись, когда она немного успокоилась, он снова сказал:

– Говори, не бойся!.. Я не отец! Только благодарность мою заслужишь.

При слове "отец" старушка вдруг, как бы очнувшись, глядя мутными глазами на Петра, сказала, что Степаниду уморил сам Филипп Павлович со своею домоправительницею Феоктистой. А уморил за то, что поп Иван, ее духовник, донес ему все, в чем она каялась ему на исповеди.

– В чем же она каялась? Ну, ну, говори!
– торопил старушку окончательно потерявший самообладание Петр Филиппович.

– Она грешила... Грешила с другим... О, господи! И зачем только я сказала тебе... Глупая!

– Дальше! Дальше!

– И что ты, батюшка, Петр Филиппович... сынок-то ты не его, а чужой...

Задыхаясь от волненья, он встал со скамьи и вышел на улицу.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

С больною головою, разбитый и скучный, поднялся Петр на следующее утро. Первое, что ему бросилось в глаза, - приказ по Олонецкому драгунскому полку, куда он был прикомандирован.

"По вся утра и вечера, по пробитии зори, - гласил приказ, - по силе военного артикула, ротным командирам перекличку своим ротам поименно чинить и репортовать, яко же и ночью, трем дозорам по всем квартирам в ротах ходить, осматривать - все ли на квартирах; а по одному офицеру в каждой роте в ночь объезжать всю роту и смотреть - все ли на квартирах ночуют, токмо не в одни часы, дабы солдатство не могли те часы знать, и обо всем репортовать полковым командирам, а им по команде ко мне повседневно..."

Дело в том, что солдаты здешнего гарнизона стали слишком своевольничать и разбегаться, а потому военное начальство и разослало свой строгий приказ всем владельцам домов, как по Нижнему, так и по Кунавину, дабы посадские люди знали военные порядки, коим обязан подчиняться солдат, и чтобы никто не прикрывал после переклички ушедших со своего квартирного постоя солдат.

– Проходу не дают, домовые!
– ворчала старушка.
– Денег клянчут... К бабам и девицам лезут... Господь бы бог избавил от них... Милостивый батюшка, когда же порядок-то будет у нас?