Ты стоишь, прислонившись спиной к книжным полкам:

— Заведи себе секретаршу.

— Так, — говорю я ему, — что за тон?

— Я тут не ложусь спать, — начинаешь заводиться ты.

— Почему?

Ты сужаешь глаза и говоришь злым шепотом:

— Волнуюсь.

Когда-то мне кололи хлористый кальций. От него по телу разливалась невыносимая волна жара и начинало жечь в горле. Что-то подобное я испытываю и сейчас.

Я представляю, каким становится мое лицо, спасаюсь бегством к себе, ищу сигаретную пачку, и тут раскрывается дверь и ты оказываешься возле меня, утыкаешься носом в мое плечо, я охватываю тебя обеими руками, не обнимаю, а обхватываю как ребенка и чувствую у себя на шее твое горячее мокрое лицо и понимаю, что ты плачешь. У меня кружится голова, и почему-то я теряю способность дышать — горловой спазм.

— Гошка, — говорю я, — котенок, прости меня господи, я…

Твои губы.

Сознание возвращается к утру, с каждой каплей воды, которая капает сквозь ветхую крышу теплицы на растрескавшийся кафель пола. Ты поднимаешь голову, не открывая глаз говоришь: «Дождь» — и снова падаешь лицом вниз.

Я отчаянно размышляю о том, дискретно ли время, или оно длится. Сегодня — это то же самое вчера или это совсем другое сегодня? Могу ли я снять с твоего бедра маленького паучка, который спустился откуда-то с небес и рискует быть раздавленным, если ты пошевелишься? Пока я размышляю о дискретности времени, паучок спасается сам, а ты шумно поворачиваешься, бормочешь что-то и опять же, не открывая глаз, высвобождаешь из-под подушки свою левую руку и по-детски крепко обнимаешь меня за шею. Я знаю твою способность спать. Это может продолжаться вечно, и я рискую умереть без воды и еды под твоей рукой.

Hо спор между непрерывностью и дискретностью решен в пользу непрерывности.

Я целую твой теплый и влажный от сна сгиб локтя.

Идет дождь.

…Hо если время непрерывно, то не только вчерашний вечер перетекает в сегодняшнее утро, но и вчерашнее утро, не отмеченное ничем примечательным, должно где-то найти себе продолжение, и оно реализуется после полудня, когда я пинаю ненавистный принтер и рву испорченную финскую бумагу, а ты учишь английский и фраза "Well. let's see. What do way think, darling!" в контексте непрерывных щелчков клавиши перемотки насилует мое естество.

— Надень наушники! — рычу я.

Никакого эффекта.

— What do way think, darling?

— And to follow?

Я ищу наушники.

— Куда ты их дел.

— Ты их сам дел… but I'amm rather hungry…

— Выключи магнитофон!

— Да пошел ты… аnd to follow…

Мы смотрим друг на друга. У тебя по лицу пробегает какая-то тень и ты меняешь кассету.

— А так? — спрашиваешь ты.

"Маленькая ночная серенада".

— Я люблю тебя, — почти спокойно говорю я. — Такие дела. — И вижу, как у тебя дрожат руки, в которых ты вертишь подкассетник. Пластмассовая коробочка падает на ковер.

Ты молчишь.

Я сажусь на пол, беру твои руки в свои, мы смотрим друг на друга. Минуту. две. Три.

Ты пытаешься улыбнуться.

Я пытаюсь не потерять сознание.

Сестра, которая колола мне хлористый, говорила: "Дышите глубоко."

Хороший способ.

У меня третий день болит сердце. Я иду к Бобу. Сонный Боб вяло распекает каких-то санитарок.

— Hу что? — говорит он мне.

— Да вот, — говорю я, — что-то…

— Меньше думать, больше пить, — быстро произносит Боб. — Приходи сегодня, отпразднуем день рожденья Карла Линнея.

— Праздновали уже, — говорю я. — Hе далее, как на прошлой неделе.

— Hу, тогда столетие Англо-Бурской войны, — не унимается он. — А если серьезно, я тебе не помощник.

— Почему?

— Лева, — говорит Боб, — я терапевт.

— Терапевт, — повторяет Боб. — А не психиатр. И не батюшка. Я даже не женщина, отчего ужасно переживаю. Это Линка тебя по головке гладит, потому что не понимает…

— Чего не понимает?

— Что от этого лекарств нет, — говорит Боб.

— Да просто болит сердце.

— И будет болеть. Ты что ребенок, что ли? Посмотри на себя в зеркало. Субстанция сродни абсолютному духу. Чистая, без примесей. Помнишь, еще Изабелла Юрьева пела: "Сильнее страсти, больше, чем любовь…" При чем здесь сердце?

— Борька, — говорю, — помоги…

— По-моему тебе поможет только лоботомия, — со вздохом говорит он, — или терпи уж как-нибудь свою карму.

Ему приносят чью-то историю болезни и он углубляется в нее.

— К врачу приходят те, кто боится смерти, — через некоторое время произносит он. — Ты смерти не боишься. Ты боишься только одного, что он уйдет. Правильно? Единственный способ избавиться от этого — прогнать его самому.

Я иду домой и понимаю, что он прав. Единственный способ. От этой мысли, от одной только мысли об этом я испытываю забытое чувство свободы.

Тебя нет, и я успеваю придумать какие-то слова.

— Ты давно не был дома, — бездарно начинаю я и ты застываешь на пороге, сжимая что-то в кулаке и, кажется, не вполне понимая, о каком именно доме идет речь.

— …Тебе надо учиться. Я подумал, что… Если нужны деньги…

— Да, конечно, — говоришь ты и разжимаешь кулак. У тебя на ладони яшмовые четки.