Мы заходим в ювелирную лавку — просто так, поглазеть. Я вижу твой сосредоточенный профиль, твой блестящий коричневый левый глаз вдруг останавливается и смотрит в одну точку. Я смотрю туда же — на черном бархате серебряный перстень с большим молочным опалом. Это перстень для мужской руки, для твоей руки, и вообще говоря, по статусу быть ему фамильным перстнем. Я понятия не имею, что такое Эльфийский Берилл, но, думаю, что выглядеть он мог примерно так. Я дарю тебе его, и ты, замерев, смотришь на него, лежащего на твоей ладони. Ты надеваешь его на безымянный палец правой руки и сжимаешь руку в кулак. Если бы не эпоха унификации, я бы подарил тебе еще меч и доспехи, чтобы ты мог защищаться и был неуязвим.

— Ох, — тихо говоришь ты.

И я, холодея от непонятного, сжимающего горло чувства, целую тебя в висок. Старый продавец со слезящимися глазами сидит на высокой табуретке и смотрит на нас взглядом, который ничего не выражает.

Мы ужинаем в «Можеме», ты улыбаешься куда-то в пространство, сосредоточенно разглядываешь свой десерт, улыбаешься и молчишь.

— Hу что? — спрашиваю я.

— Левка, — говоришь ты, — а вот представляешь, люди жили здесь, жили. Создавали стиль. Это как… ну если ты начинаешь скульптуру, а закончат ее через четыре-пять поколений после тебя… Ты успеваешь сделать процентов двадцать, а те, следующие — как они догадываются, что следует делать дальше?

— Интересный культурологический вопрос, — соглашаюсь я.

Ты вздыхаешь.

— Это значит, — говоришь ты, — что тебе по этому поводу ровным счетом нечего сказать. Ты свихнулся на адвентивной флоре и считаешь ее, по-видимому, верхом совершенства. Hо все равно и несмотря ни на что ты, пожалуй, лучше всех.

Я чудом не проливаю шампанское на скатерть.

— Малыш, — говорю я ему, — если ты будешь больше молчать, я проживу дольше.

Ты хохочешь и затихаешь, зажмурившись и прижимая свой опал к подбородку.

Утром на электричке мы едем на взморье. Серый денек с редким солнцем из-за туч. Ты говоришь, что тебе это напоминает немецкую игрушечную железную дорогу с маленькими зелеными полустаночками и прочим антуражем. Действительно, похоже. Из многочисленных "зеленых полустаночков" мы выбираем какой-то один и через сосновую просеку идем к невидимому морю. Ты идешь впереди, босиком, закатав штаны до икр, зарываясь ногами в мягкие теплые иглы и закинув обе руки за голову. Тут почему-то теплее, чем у нас там, в Саду.

— Ты дышишь? — спрашиваешь ты, не оглядываясь.

— Hу, разумеется.

— Ты неправильно дышишь. Дыши правильно.

— Ладно, — обещаю я тебе, — буду правильно.

Мы лежим на песке.

— Совсем не наше море, — произносишь ты после получасового молчания. Hо — хорошее.

Я соглашаюсь.

— Хорошее.

У самой кромки воды мальчики в черных шароварах и с длинными шестами занимаются каким-то видом у-шу. Я смотрю на них сквозь сосновую ветку и вижу японскую гравюру — не хватает только написанных черной тушью в воздухе, немного расплывшихся иероглифов. Я показываю тебе гравюру. Ты смотришь, уткнув подбородок в сгиб локтя, потом складываешь из пальцев рамку и смотришь сквозь рамку.

Я втайне от тебя взял вермут и прихватил у приятеля бокалы. Ты еще в электричке с подозрением косился на мою сумку и заинтересованно спрашивал:

— Это что у тебя позванивает?

Пьем вермут.

— Я бы здесь жил, — начинаешь сочинять ты, — построил бы дом, ловил бы рыбу… Ходил бы осенью в резиновых сапогах. Женился бы на латышке, сам бы стал латыш…

— Пока ты все больше становишься похожим на своего друга Сашу, — сообщаю я тебе.

— В самом деле? — с удовлетворением переспрашиваешь ты. — Вот и прекрасно. Меня бы звали Саша. Латыш Саша. А? Псевдоним.

— Боже, — вздыхаю я, — меня окружают сумасшедшие.

В сумерках мы возвращаемся.

— Хочется чаю, — говоришь ты в полусне, уткнувшись лбом в стекло электрички, — и килек… — и действительно засыпаешь до Риги, хмуришься и улыбаешься во сне и дышишь так спокойно, как будто спишь не в дребезжащей электричке, а дома, под своим любимым зеленым пледом.

Я пишу это спустя две недели, а вы с Линой обсуждаете перспективы создания гольф-клуба на необъятном пустыре в районе села Виноградное.

— Это вопрос технический, — снисходительно заявляешь ты.

— Деньги, деньги, — говорит мудрая Линка.

— …а в клубе, — продолжаешь ты, воодушевляясь, — джин с тоником и….

Мне тридцать пять лет.

Я доктор наук, профессор Королевского института биотехнологий Великобритании, обладатель супергранта фонда Уотсона и Крика за минувший год, и прочая.

Еще не так давно я хотел стать нобелевским лауреатом. Сегодня я хочу одного — чтобы ни один волос не упал с твоей головы. Когда я задаю себе вопрос, есть ли еще что-то, ради чего мне стоит жить, то понимаю: нет, ничего больше нет, и более того — ничего больше не надо".