“Но ведь и другие так же делают, – думал Артём. – Или не так же?.. А как делают другие? В чём моё отличие от них? Надо бы спросить у Василия Петровича, а то я не понимаю”.

Артём нарочно не вспоминал Эйхманиса и Галину – потому что это были трудные мысли, они тревожили его, по-разному – но тревожили, а он не хотел тревожиться.

Тем более если Артём на мгновение отпускал своё сознание на волю – он тут же очень внятно чувствовал ладонью грудь Галины, которую он разыскал в её рубашке, оторвав четвёртую пуговицу сверху, и вывалил наружу, и сосок её, ужасно твёрдый, упирался ему ровно посредине ладони… куда было идти с такими мыслями?..

…Если они настигали – надо было бежать от них, как от комарья, чтоб не сожрали. Вот и сейчас Артём немного пробежал – рванувшись с места – и снова почувствовал, какой он лёгкий, молодой, красивый. Убеждение было такое, что если он с размаху влепится плечом в сосновый ствол – то сосна, крякнув, завалится.

Через сто метров сбавил шаг, дыхание почти не сбилось, зато навада эта осталась позади, и ладони снова были пусты – хватайся ими за воздух, следуй дальше.

У дороги лежала поваленная берёзка. Листья её были красные, словно напитались кровью.

…С дороги налево, до деревянной калитки – и там, на пригорке, стояло белое здание, аккуратное, как торт, три окна с торца, четыре с лица, посредине крылечко со ступеньками. Филиппова пустынь – здесь и располагался теперь Йодпром: раньше был в другом месте, видимо, только что переехали.

Возле здания в палисадничке виднелось что-то вроде бревенчатого курятника с маленьким окошком и маленькой дверцей – быть может, келья того самого Филиппа, кто знает. Как бы только он входил в эту дверцу? Разве что кланялся каждый раз до земли.

Поодаль дома стоял высокий крест, и под крестом – колодец.

Артём вполне по-хозяйски прошёл туда выпить воды.

Теперь это будет место его обитания.

Вслух он об этом не думал, но вся душа его молила, чтоб здесь он и остался до конца срока – посреди леса, никем не видимый, никому не нужный, всеми забытый.

“Наверное, она хочет, чтоб я ни с кем не общался и заткнулся, – подумал Артём. – Так я готов рот запечатать и принять обет молчания…”

Вода была холодной и вкусной.

– Ну, что, дедушка Филипп, – сказал Артём вслух, – принимай постояльца! Без креста и без хвоста.

…Осип встретил Артёма удивлённо, даже спросил вроде как в шутку, потому как шутить он не очень умел, прозвучало сурово:

– Вас присматривать, что ли, за нами прислали?

Артём хмыкнул.

Осип и сам, надо ж ты, догадался, что был отчасти бестактен, поэтому тут же перевёл разговор:

– Мы совсем недавно перебрались сюда. Тут неплохо. Пойдёмте, покажу, как живём.

Коллеги Осипа к Артёму никакого интереса не проявили – люд учёный, занятой; Артём и сам не стремился с ними знакомиться.

– Ничего тут не трогайте, – предупредил Осип, кивнув на всевозможные свои приспособления и препараты; чем, естественно, вызвал у Артёма тихое желание всё к завтрашнему дню поломать и перепутать.

В лабораторном помещении было шесть комнат: три под лаборатории, две пустующие – “…будем переделывать в жилые и сюда перебираться окончательно, чтоб не тратить время на хождение туда и сюда”, – сказал Осип; ещё имелась кухня, причём на кухне жили морские свинки, шесть штук.

– Вы их едите? – спросил Артём вполне серьёзно.

– Нет-нет, их выращивают, – ответил Осип. – Здесь не только Йодпром, но и биосад… разводят животных… нам, кстати, сказали, что сторож и будет ими заниматься. Так что, может, познакомить вас с этими созданиями?

– Потом-потом, – отказался Артём. – У меня будет много времени.

На чердаке, заметил Артём, стоял непрестанный грохот и шум.

– А там кто? – спросил Артём. – Обсерваторию строят?

– Нет, – ответил Осип. – Наверху живут крольчата. Двенадцать штук. Пойдёте смотреть?

– Позже, – сказал Артём. – Я хочу посмотреть свою комнату.

Он вдруг почувствовал, что не выспался – и заснёт сейчас невероятным сном, каким не спал уже не сосчитать сколько дней. Всегда ведь кто-то мешал, или кто-то, пусть даже Осип, посапывал рядом, и мог зайти кто-то из надзора в любую минуту, поднять и обидеть, и дневальные орали, и комвзвода погонял дрыном – а тут только кролики на чердаке… и эти ещё, свинки…

– Тут ничего нет, только вот покрывало… быть может, эта фуфайка заменит вам подушку, – показывал Осип, раскрыв дверь, но Артём, даже не дожидаясь окончания его речи, обвалился на пол, отогнал фуфайку в угол, засунул туда голову, хотя пахла она невозможно: и краской, и, кажется, кроличьим помётом, и человечиной – а ну и что. Артём уже спал, убитый.