Она говорила с Артёмом, будто со старым знакомым. Он молчал, и внутри него снова всё дрожало.

“…Скоро в желе превращусь – на таких нервотрясках…”

Зайдя в кухоньку, Галина положила руки на чайник и стояла так какое-то время, не оборачиваясь, вроде бы разглядывая зверьё, но вроде бы и не видя его.

– Знал, что приеду? – спросила.

– Знал, – ответил Артём, хотя ничего он не знал и даже думать про неё такое не решился бы.

– Тварь, – сказала она довольно, обернулась и поцеловала его в губы.

Она уехала, кажется, через час… или чуть позже – Артём толком не помнил.

Сначала, одевшись в темноте, твёрдым голосом велела, чуть-чуть насмешливо и требовательно, как подросток:

– Теперь разговаривай со мной. Я хочу, чтоб ты говорил.

Артём сморгнул и замешкался – он не знал больше ни одного слова.

Десять минут назад, за шаг до почти уже неизбежной потери сознания, он прошептал передавленным от пронзительного восхищения голосом: “Галя…” – и чуть укусил её за плечо.

Теперь он ни за что не решился бы само имя это произнести – да кто он такой, как он может сметь.

– Нет, сначала нужно тебя покормить, – сказала она, не дождавшись от него ни слова. – Где ты бросил мою сумку – при мне сумка была?

– Я не видел, – тихо сказал Артём.

–“Не видел…” Ищи теперь, – ответила она.

Сумка лежала прямо при входе. В сумке были мясные консервы и, боже ты мой, апельсины, четыре штуки.

– Я один съем, – сказала она, очищая апельсин. – А ты – вот эти. Ел такое?

– Откуда это? – спросил Артём, не трогая жёлтые удивительные фрукты.

– Прикатились, – ответила Галина серьёзно.

Они были на кухне – Галя присела на стул, Артём стоял. Недлинные, чуть ниже плеч, волосы она распустила и, когда разговаривала, иногда дула на падающие пряди, или поправляла их рукой, быстро посматривая на Артёма.

– …Урчат как голуби, – сказала она, кивнув на морских свинок, и тут же протянула Артёму апельсин: – Ешь. Умеешь?

Артём взял апельсин.

Он стоял босой – не надевать же ему было болотные сапоги.

Тем более что в Йодпроме топили – видимо, учёные нуждались в тепле для работы.

– У тебя что, нет другой обуви? – спросила она скорей заботливо, чем издевательски. – Почему ты в болотных сапогах всё время?.. И ты их так долго снимаешь…

Артём пожал плечами. Потом тихо сказал:

– Нет.

Она ещё раз посмотрела на него, чуть дольше, чем обычно, и сказала:

– Ладно, я поеду. Сторожи.

Артём тронулся было за ней, к выходу, но Галя остановила:

– Сиди тут, пока я не уеду. Не надо… провожать. Потом закроешься.

…Хлопнула дверь.

Он не выключал свет и долго сидел на кухне. Морские свинки заснули.

Артём съел один апельсин – он был вкусный, но во рту, не менее сильный, чем апельсин, был вкус этой женщины – её кожи и пота.

У него не было ни радости, ни удивления – не думать ни о чём получалось очень просто: и если он ступал в себя, пытаясь найти хоть какое-то чувство, какую-то мысль, то ходил по себе, как по пустому дому, заглядывая в каждую комнату и ничего не находя, кроме тихого сквозняка.

Это был не плохой сквозняк и не страшная пустота – как будто то ли переехал куда-то, то ли съехал откуда-то навсегда. Но вот куда?

Ненадолго задремал под утро. Сон был такой – словно он всю ночь при страшном гомоне и мерцающих огнях делал какую-то удивительную и редкую работу, требовавшую не только сил, но и выносливости, и яростной радости… моряк в тропиках? Что-то такое. Во сне весь этот тропический гомон и всполохи огня, и птичий перещёлк непрестанно длились, кружились, взмывали в небеса.

Проснулся от голосов учёных. Дверь-то он не закрыл за ней, тоже ещё – сторож!

– Апельсины! – удивлялся кто-то. – Сторож питается апельсинами!

Артём поскорей вышел из своей каморки. Осип как раз, видимо, направлялся к нему: столкнулись лоб в лоб.

– …Товарищи спрашивают, можно ли воспользоваться апельсиновыми корками – мы будем добавлять их в чай при заваривании. Догадываюсь, что это… своеобразно.

– Конечно, – сказал Артём негромко, сам вспоминая, не осталось ли случаем ещё чего-нибудь.