Вижу, как движутся его губы. В глазах — страх.

Потом опять накрывает липкой волной.

Отключаюсь.

Прихожу в себя.

Уже на пороге ванной. Ползла, что ли?

Телефон звонит, не замолкая.

Поворачиваю голову на звук, он упал на пол.

Лицо липкое, мокрое. Мне дурно.

В квартире тихо. Никого, кроме меня. Михаил убежал!

И ведь никто… никто меня искать не станет.

Надо добраться до телефона. Не хочу умирать в луже собственной рвоты. Не хочу…

С трудом ползу, распластываясь после каждого малейшего движения.

Сил почти не остается. Кончиками пальцев подтягиваю к себе телефон.

Нужно набрать скорую.

Снова кто-то звонит, смахиваю пальцем.

Сиплю изо всех сил.

— Скорую. Кузнецова, дом семнадцать.

Язык немеет, голос вот-вот прервется новым позывом. Из последних сил выдавливаю:

— Квартира семьдесят…

Нет, не могу больше, снова проваливаюсь в колодец.

***

Спустя время

Перед глазами — степной ковыль. Наверное, я точно… уже умерла.

Вроде все сходится — чисто, светло, опрятно. В рай, что ли попала? Вот Только сухие веточки ковыля с раем как-то не вяжутся. Я думала, там сады и… кущи всякие.

Зрение проясняется, вместе с ним появляется понимание и запоздалый смех: я просто в больнице. В светлой-светлой палате.

Нет, еще не умерла.

Пялюсь на картину напротив. На ней сухой ковыль. Отсюда и мысли глупые.

Перевожу взгляд на свою руку с катетером. Какое запястье стало… тонкое. Чересчур, красная нитка сильно болтается.

— Очнулась, синичка, — раздается голос сбоку. — Ну, наконец-то!

Ко мне спешит женщина.

Невысокая, довольно пышная в боках. В светло-голубой униформе.

Она быстро сворачивает фантик и закладывает его между страниц книги в мягкой обложке.

— Лидия Семеновна, сиделка твоя, — представляется. — Так и думала, что ты проснешься сегодня. Предчувствие у меня было такое, ой. Погоди. Сейчас… Сейчас врача обрадую, — семенит к двери. — А там и… жениха твоего!

Холодею.

— Нет у меня никакого жениха! Вы путаете.

— Как это нет? А парень такой… высокий, широкоплечий…

От ужаса в горле ком встает, сиплю хрипло.

— Рыжеватый блондин? Глаза светлые? — называю признаки внешности Михаила.

Если он… Если он все-таки поступил по совести и вызвал скорую.

Даже если так, не хочу его видеть! Не хочу, думаю с паникой и чувством отвращения.

— Нет-нет! — сиделка мигает несколько раз оторопело. — Темно-русый, кареглазый. Фамилия… греческая какая-то.

— Ничего не понимаю.

— Ох, надо врачу. Наверное, все-таки сотрясение дало о себе знать!

Сиделка покидает палату. Я привстаю в постели, разглядываю все кругом. На тумбе даже ваза со свежими цветами.

Сиделка возвращается, жутко довольная, быстро распускает мои волосы и проходится по ним пушистой щеткой. Напоминает мне мамину сестру — Галину, та любила меня причесывать и охотно в детстве возилась…

Сиделка быстро заплетает воздушную косу на бок, говорит торопливо.

— Врач скоро подойдет. А вот твой жених как раз пришел. Как чувствовал! — рассматривает меня. — Ай как хорошо быть молодой. Волосы расчесала — уже красавица! Сейчас приглашу… Жениха твоего.

— Нет у меня никакого жениха. Еще и с греческой… Ой…

Вместо сиделки в палату протискивается…

— Привет, Глаша.

— Ти… хон?! Что ты здесь делаешь?

— Очевидно, тебя навестить пришел. Как самочувствие?

— Ты… Ты… Как? Откуда?!

Разглядываю молодого мужчину во все глаза. Выглядит серьезным, улыбается, но немного грустно. Внимательно пробегается взглядом по моему лицу.

— Ты сама мне адрес назвала.

Тихон присаживается на край постели, выбирает из вазы мандаринку, начинает чистить.

— Не помнишь? — протягивает мне дольку.

— Нет.

— Я плохо… помню, — говорю осторожно.

Помню-то я хорошо. Но помнить не хочу…

Это же какой мразью быть надо, а, чтобы так меня накачать, как это сделал Михаил. И ведь я не пила спиртное. Он сок чем-то отравил, подмешал барбитуры какой-той.

— Давай вкратце мою версию, идет? Я отлучился по делам.