Но, наверное, дракон просто надумывает и плотоядные деревья неопасны. Ведь из их коры делают прочные верёвочки и плетения – едва ли кто-то будет собирать сброшенную кору дерева, которое отжёвывает по части тела от каждого, кто к нему приблизится. Да и когда хоронили жрецов — деревья не покушались на живых

— Котули сами решили устроиться здесь, или вы им указали место? — спросил дракон.

Нить посмотрела на него непонимающе и не ответила, утвердив Илидора в мысли, что прогалина — обычное место остановки котулей. Она выглядела обжитой, если можно так говорить о пространстве, открытом всем ветрам: широкие ямы кострищ, протоптанные тропинки, проплешины в траве в тех местах, где, видимо, устанавливали походные навесы.

Над лесусветной прогалиной появились дозорные волокуши, и Илидор едва сдержал завистливый стон. Волокуши могут раскинуть крылья и упасть в небо! И никто не говорит им, когда это делать можно и когда этого делать нельзя! Никому в целом свете не нужно, чтобы волокуши находились в человеческом обличье, им не приходится выбирать, чьи желания поставить во главу угла сегодня… ну да, обличье у волокуш одно-единственное — и что это меняет?

А небо сегодня такое полётное, такое приглушённо-чистое, серовато-голубое, в лёгких комочках облаков, безветренное, тихое, бескрайнее!

Илидор крепко-крепко стиснул зубы и крепко-крепко сжал кулаки, заставляя себя спокойно стоять на земле. Крылья его приподнялись, надулись куполом, словно наполненные ветром, и мелко подрагивали. Дрожь передавалась спине над лопатками, щекотала хребет, толкала под рёбра: взлетай же! Взлетай! Дракон крепко сжимал кулаки, крепко упирался в землю широко расставленными ногами, размеренно дышал и следил за волокушами жадным завистливым взглядом.

Ох, да разве можно сравнивать грациозный и лёгкий полёт дракона с неловким подёргиванием этих полулюдей-полуптиц? Дракон величественно парит в небе, вливается телом в дыхание ветра, длинной лентой вьётся между потоками воздуха, и небо принимает дракона в своё дыхание, как исконную частицу собственной сущности — а волокуши висят в небе, как нелепые курицы, каждый взмах крыльев даётся с явным усилием, и кажется, небо пытается стряхнуть с себя этих нелепых пернатых созданий, которые поднялись ввысь не иначе как по недоразумению.

На поляне замерли котули, смотрели на дозорных широко распахнутыми глазами, едва заметно подёргивали хвостами и поводили головами вверх-вниз, вслед за движениями волокуш в воздухе.

Илидор заставил себя отвести взгляд от дозорных и снова обернулся к Нити. Она смотрела в небо, приоткрыв рот и прижимая к груди крепко стиснутые ладошки, на шее её быстро-быстро дёргалась жилка, крылья трепетали за спиной. Сейчас, когда Илидор перевёл взгляд с дозорных на Нить, он понял, почему пожилая волокуша называла Нить «грузножопой». Она не имела в виду, что Нить тяжёлая сама по себе — разумеется, нет, в ней едва ли будет семь стунов веса — раза в полтора меньше, чем в Илидоре, а ведь драконий лекарь из Донкернаса встречал Илидора не иначе как словами «Опять все рёбра наперечёт!». Но Нить тяжела для своих маленьких крыльев. Дозорные ниже её, наверное, на полголовы, а крылья их заметно крупнее. Если дозорные волокуши, пожалуй, могли бы обернуться в крылья, как в кокон, то крылышек Нити хватило бы разве лишь на то, чтобы изобразить куцый плащ. И если уж полёт большекрылых волокуш выглядит опасным и неловким, как барахтанье куриц, то Нить…

Нить бесконечно любит небо, но не может летать.

Она любит небо отчаянно и безответно, и у неё есть крылья — но это крылья-издёвка, которые только напоминают юной волокуше, что природа не дала ей возможности взлететь, упасть в небо, как в воду.

У Илидора от ужаса поднялась дыбом чешуя на затылке, несуществующая в человеческой ипостаси. Он-то, во всяком случае, мог взлететь, даже если сейчас выбирал этого не делать. А если бы не мог? Если бы небо, такое прекрасное и такое желанное, не принимало его? Как Нить? Как нескольких драконов из Донкернаса, которым на выездах непоправимо повредили крылья?

— Что и говорить, — сухо обронила юная волокуша, отводя взгляд от парящих в небе сородичей. — Дозорные возвышенны. Даже мысли их розами пахнут. Куда уж нам, недокрылым.

Острые плечи опустились, словно повторяя печальный излом рта. Илидор стоял рядом с Нитью и не знал, что сказать, что сделать, как утешить её, да и возможно ли это. И нужно ли это. Промелькнула привычная мысль — напеть успокоительно-воодушевляющий мотивчик — и тут же умчалась, оставив на языке привкус горечи. Дракон сейчас сам не волен взлететь, он сам сейчас в полнейшей мере разделяет чувство волокуши — тоску по небу, жадно-неизбывную, до постоянной тянущей боли в груди, которая становится то почти незаметной, то почти уже привычной, а потом вдруг раздувается в такой огромный жгучий шар, когда приходится видеть, как в небо падает кто-то другой.

Помог бы сейчас Илидору воодушевительный мотивчик? Какое, в кочергу, можно испытывать воодушевление, когда видишь, как твоя мечта сбывается у других?

От тоски по небу нельзя отделаться, нельзя избавиться, нельзя усилием воли перестать её чувствовать. Ведь никто не выбирает свою одержимость.

И тут, совершенно не к месту, Илидор подумал, что Йеруш Найло пойдёт в глубины леса искать живую воду, даже если его это убьёт. Йеруш Найло пойдёт в глубины леса, даже если будет точно знать, что его это убьёт, потому что у него тоже нет возможности перестать быть одержимым.

Никто не выбирает свою одержимость. Выбирают лишь путь, чтобы следовать за ней. А у Йеруша сейчас нет другого пути к своей одержимости, кроме дороги к источнику. Можно сказать, он призван на эту дорогу.

Даже если её не существует.

— Разницы нет, это Матушка Синь говорит, — словно через силу проговорила вдруг юная волокуша.

Теперь она стояла, глядя в землю, обхватив ладонями плечи, и бессознательно трепала перья на правом крыле.

— Нет разницы, летала ты или нет. Так Матушка Синь говорит, — повторила Нить. — Когда дозорные летают — это короткое время, малое время, десять месяцев, двадцать. Потом дозорный совсем взрослым делается, тяжёлым становится. Каждый взрослый не может летать. Все взрослые на земле, никто не в небе. Матушка Синь говорит: если ты завтра окажешься на земле — что за разница сегодня, летаешь ты или нет. Нет разницы — никогда не иметь или иметь и потерять.