Маленькое лицо волокуши сморщилось.

— Матушка Синь так говорит. У меня в голове её слова царапаются. В мою голову её слова не ложатся, не хотят. Только я понять не могу почему. Какая в её словах неправильность? Ведь это правдивые слова.

Илидор нахмурился — он был согласен, что слова неправильные, хотя тоже сходу не понял, почему они ему не понравились. Но дракону потребовалось гораздо меньше времени, чтобы найти эту неправильность, которую никак не могла поймать за хвост юная волокуша.

— Всё, что ты делаешь, делает тебя, — сказал он.

Нить вскинула голову, уставилась на дракона с какой-то жадной, отчаянной надеждой. Медленно кивнула, ожидая продолжения, прося продолжения, хотя Илидор был уверен, что сказал достаточно. Но она ждала. Быть может, не могла сама потянуть за хвост единственную фразу и размотать из неё клубок смыслов. А может быть, она размотала смыслы, но ей было важно, чтобы ещё и кто-то другой облёк эти смыслы в слова, сделал весомыми и зримыми, проговорил всё то, чего юная волокуша не посмела бы сказать Матушке Сини в лицо.

— Если ты летал — ты сделался тем, кто познал полёт и кто познал себя в полёте, — Илидору стоило большого труда не посмотреть на дозорных в небе. — Если ты летал — ты узнал иным своё тело, своё дыхание и кожу, увидел мир новым, другим, бесконечным, своим. Когда ты отталкиваешься от земли — ты всегда немного не тот, каким будешь, когда снова вернёшься на землю. Если тебе было страшно взлетать — ты узнаешь, что способен перешагивать страх, и это знание сделает тебя сильнее перед многими другими страшностями. Если ты думал, будто весь мир заключён в стенах, которые видишь с земли, то ты взлетаешь и мир распахивается перед тобой, как… бесконечное полотно. Когда видишь, какой он огромный и какой ты крошечный, то кажется, будто из тела пропали все кости. Но ты понимаешь, что мир уж куда интереснее и разнее, чем тот кусочек внутри твоих четырёх стен. А может быть, ты ничего не боишься и ни о чём не думаешь, а просто падаешь в небо, как в воду, и только там понимаешь, что значит дышать, что значит любить, что значит свобода. Всё, что ты узнаешь и почувствуешь в небе, сделает нового тебя, оно будет с тобой до тех пор, пока ты живёшь, дышишь и помнишь, и никто, никто не сможет этого отобрать. Нельзя отнять того, что в твоей голове. Потому есть разница между «никогда не иметь» и «иметь, но потерять». Ведь всё, что ты делаешь, делает тебя.

Нить стояла, прижав руки к груди, приподнявшись на цыпочки, полуразвернув крылья, чуть наклонившись к Илидору, как будто хотела поцеловать его или упасть без чувств в его руки. Она не спросила, откуда Илидор знает обо всём, что открывается в полёте.

В небе орали дозорные — не встревоженно, скорее, радостно-удивлённо, как бывало, когда они видели выпущенную из стрелуна деревянную стрелу с красной лентой вместо оперения. Что-то происходило у невидимого с земли дозорного загона. Котули на поляне взволновались, замяукали.

— Матушка Синь говорит, я убьюсь, если взлечу к верхушке дерева. Нельзя мне убиваться. Во мне стая нуждается. Я земной подмогой могу быть, пользу могу приносить. А убиваться мне нельзя.

— И ты никогда не летала? — тихо спросил Илидор.

Волокуша опустила голову и показала ладошкой от земли — на уровне своего плеча.

— Вот настолечко летаю. Взлетаю и опускаюсь тут же. Я для своих крыльев тяжёлая.

Дозорные волокуши с хохотом и воплями улетели к загону. Котули, подёргивая ушами, бродили по лужайке. В наступившей тишине Илидору сразу сделалось немного неловко наедине с Нитью, хотя он не был уверен, что дозорные и котули вообще их видели.

Поодаль прошли трое жрецов в голубых мантиях. Илидор махнул им рукой, они не ответили. Дракон был уверен, что жрецы лишь притворились зачем-то, будто не заметили его. Какой кочерги? Он тут дружит с Храмом и не летает ради того, чтобы жрецы делали вид, будто его не существует?!

— Всё, чего ты не делаешь, тоже делает тебя, — сумрачно изрёк Илидор, не понимая, кому говорит это — волокуше или себе.

***

Наконец-то Йеруш встретил на волокушинском рынке эльфа-торговца с товарами из домена Донкернас! От самого котульского прайда Найло искал именно такого эльфа-торговца — который давно в контакте со Старым Лесом, знает больше, чем старолесцы хотели бы показать, и согласится поделиться информацией.

Торговец с плодами дерева мельроки, конечно, не бывал в драконьей тюрьме, но имя Теландона, верховного мага домена Донкернас и главы драконьей тюрьмы, произвело на торговца такое воздействие, словно самолично Теландон возник перед ним. И очень. Попросил. Помочь.

Теперь Йеруш Найло, не без труда ускользнув от таскавшихся за ним троих жрецов, стоит перед плотоядным деревом у лесусветной поляны, где остановились лагерем котули, и чувствует себя городским сумасшедшим. Он стоит, закрыв глаза, и медленно сыпет наземь перед собой смесь душистой корицы и острого чихучего перца. В небе неподалёку орут волокуши-дозорные.

— Мне нужен особый проводник, — негромко проговаривает Йеруш заученную фразу. — Особый проводник. Мне нужно добраться до кровавого водопада. Если не найдётся проводник до места — пусть найдётся проводник, который укажет направление. Отыщется ли для меня особый проводник?

Как выразился эльф-торговец: «Может, кто и подыщется, кому оно тоже надо и кто сам не может». Йеруш этих слов не понял, но какая, в общем, разница, если они почему-то сработают.

В Старом Лесу всякого можно ожидать. Вчера Йеруш своими глазами видел, как восемь дозорных волокуш поднимают приезжего мужика в люльку, закреплённую между двух высоченных кряжичей, а в этой люльке мужика ожидает волокушинский лекарь. У лекаря, как пояснили Йерушу заезжие торговцы, подготовлен сонный отвар, настой спиртянки и щупики из металла, которые лекарь воткнёт мужику в зрачок. Воткнёт и «снимет мутность глаз», как с восторгом пояснил Йерушу торговец из перекати-дома.