— Это что за порода мрамора? — спросил я фон Герца, чтобы сделать ему приятное.

— Пентелеконский, — ответил он. — Алексей Григорьевич, умоляю, будьте осторожны и внимательны, Зинаида Николаевна очень слаба, и рокового кризиса можно ждать каждую минуту.

— Графиню зовут Зинаида Николаевна? — переспросил я, впервые услышав имя и отчество Закраевской.

— Точно так, — подтвердил управляющий.

Дойдя до второго этажа, мы остановились перед лимонного цвета дверью украшенной тончайшей резьбой.

— Дальше я не пойду, чтобы не беспокоить страдалицу. В будуаре вас встретит камеристка, она предупреждена.

Франц Карлович открыл дверь и, пропустив меня внутрь, осторожно прикрыл ее за моей спиной. В комнате, в бархатном кресле, у задернутого гардиной окна сидела молодая бледная девушка с припухшими глазами. При виде меня она встала и шепотом спросила:

— Вы доктор?

Я молча поклонился.

— У графини в комнате темно, это вам не помешает при осмотре? Она теперь совсем не переносит света.

— Ничего страшного, попробую осмотреть ее в темноте, — пообещал я, усмехаясь многозначному: «осмотреть в темноте».

— Тогда следуйте за мной, — сказала девушка, подавая мне теплую, сухую руку с тонкими, почти детскими пальцами.

Мы на цыпочках прошли внутрь темного помещения, как я понял по тонкому аромату, — спальню хозяйки.

— Зинаида Николаевна, — не сказала, а прошелестела камеристка, — к вам пришел доктор.

Я постепенно привыкал к темноте и начал различать предметы. Кровать больной стояла как трон посередине большой комнаты.

— Я вам помогу, — прошептала девушка и подвела меня к ней.

Рассмотреть больную в темноте было невозможно, я присел на пуфик возле изголовья и попросил:

— Сударыня, позвольте вашу руку.

Графиня едва слышно вздохнула, и к моей руке прикоснулись ее пальцы. Я перехватил тонкое запястье и нащупал пульс. Он был вполне удовлетворительный с хорошим наполнением.

— Что у вас болит? — шепотом спросил я, отпуская руку.

— Ах, доктор, я не знаю. Пожалуй, голова. И я совсем не могу видеть света, — прошелестело в ответ.

Для пожилой женщины у Зинаиды Николаевны была очень нежная, мягкая кожа и красивый, молодой голос.

— Позвольте, я положу вам ладонь на лоб, — сказал я, уже отчетливо видя силуэт лежащей на подушке головы в короне густых волос.

— Извольте, — разрешила графиня.

Я протянул руку и прикоснулся ко лбу, он был прохладен — температуры у больной не было.

— Теперь я буду двигать над вами руками, а вы закройте глаза и постарайтесь расслабиться, — попросил я. — Представьте, что вы лежите в теплой воде и вам хорошо и спокойно.

— Да, — ответила женщина и затихла.

Я начал водить руками над ее телом, закрытым тонким шелковым одеялом. Мышцы у меня напряглись, и заныла недавняя рана.

Сначала графиня лежала совершенно неподвижно, но несколько минут спустя, начала дрожать.

— Вам нехорошо? — спросил я. — Прекратить?

— Нет, хорошо, — ответила она чуть громче и отчетливее чем раньше. — Пожалуйста, еще!

Я вновь сосредоточился на своих ладонях и попытался проконтролировать, какие места ее тела отзываются на мои пассы. Когда занимаешься экстрасенсорным лечением, довольно быстро начинаешь ощущать разницу между здоровыми и больными участками. Как мне показалось, у Зинаиды Николаевны были небольшие проблемы с печенью и желудком. В остальном, для пожилой женщины, она была практически здорова. От нервного и мышечного напряжения я начал уставать и сильно вспотел. В комнате насыщенной ароматами духов было душно и влажно.

— Вот на сегодня и всё, — сказал я, когда почувствовал, что ощущение собственной усталости не дают пробиться к больной.

— Что это было? — спросила больная, открывая глаза. — Что вы со мной делали?

— Это такое бесконтактное, экстрасенсорное лечение, — по привычке, мутно и непонятно, ответил я, постепенно приходя в себя. — Меня ему научили инки и ацтеки.

Обычно чем непонятнее звучали объяснения, тем больше доверия вызывал своей ученостью врач.

— Доктор, а что это за странный запах? — опять спросила графиня.

— Не знаю, — ответил я, отодвигаясь дальше от постели, — вероятно, флюиды выздоровления.

Теперь, когда я почти привык к темноте комнаты, мне показалось, что графиня не так уж и стара. «А почему, собственно, мы решили, что она старуха?» — подумал я, и догадался, что тут дело не обошлось без Пушкина и «Пиковой дамы». Старуха-графиня — тройка, семерка, туз.

— Но я опять ощущаю этот запах! — опять тревожно сказала Зинаида Николаевна. — Откуда он?