Маркер от моих успехов разнервничался и сумел забить только два шара, смазав третий. Я пошел на риск и вместо того, чтобы кончить партию простым шаром, опять начал «выделываться» и так заигрался, что чуть-чуть не проиграл всю партию. Последний мой восьмой шар у соперника пришлось вырывать с боем.

На следующую партию на «интерес» уже не оставалось времени, и я прекратил игру.

Маркер, глядя, как уплывают его кровные деньги, смертельно побледнел. Мне стало жалко мужика, и я вернул ему выигранный стольник.

— Сударь, ежели будет во мне нужда, только кликните, — бормотал он, с поклонами провожая меня до дверей. — Всегда к вашим услугам-с.

Я поторопился в большой дом, чтобы не опоздать к обеду. Такие «мероприятия» обычно проходят очень торжественно, и всякое отклонение от этикета хозяева воспринимают болезненно.

Однако оказалось, что общий обед сорвался: погуляв по дому, Сергей Ильич почувствовал себя утомленным и к столу не вышел. Его соратники низкого ранга разошлись по домам, и обед проходил в небольшой компании фрейлин, двух вице-губернаторов, доктора Вульфа и нас с предком. Я уже так привык к изыскам дворянских кухонь и прекрасному качеству продуктов, что перестал воспринимать каждую новую трапезу как чудо.

Обед прошел в непринужденной обстановке. Вице-губернаторы были молодыми людьми из знатных семейств, делающими себе карьеру в провинции. Они еще не заматерели в чиновничьей косности, потому вели себя как светские люди без фанаберии и низкопоклонства перед Марьей Ивановной.

Отобедав, пришлые гости разъехались, а местные разошлись по своим покоям, отдохнуть.

По пути в гостевой флигель я успел перекинуться несколькими словами с леди Вудхарс. Проследив мой взгляд на флигелек, в котором содержалась Аля, Елизавета Генриховна неожиданно спросила, имею ли я участие к той бедняжке, которая прожила здесь в заточении несколько дней.

Вопрос был настолько неожиданный, что я растерялся и ответил прямо, без околичностей:

— Имею. Я здесь из-за нее — это моя жена. — Вудхарс кивнула с таким видом, как будто это ее совсем не удивило.

— Простите, а почему вы спросили об этом?

— О том, что вы имеете интерес к той женщине, известно всем в доме, только мы терялись в догадках, кем она вам приходится. Марья Ивановна говорит, что это совсем простая девушка, чуть ли не крестьянка.

— Правильно говорит Марья Ивановна, она действительно крестьянка, и мне самому непонятно, зачем она понадобилась в Петербурге.

Я уже достаточно пришел в себя и начал хитрить, пытаясь узнать, что известно собеседнице про Алино дело.

— Вы можете прямо спросить меня, что я про это знаю, — будто подслушав мои мысли, сказала Вудхарс.

— Что же вы про него знаете? — тут же спросил я.

— Очень немногое. Пожалуй, только то, что сыскать ее приказал петербургский губернатор барон Пален, по личному повелению государя. И то, что содержать ее надлежит в примерной строгости, но в уважении к женскому достоинству. Большего не знал даже флигель-адъютант Татищев, который сопровождает вашу жену.

— А вы не интересовались у него, зачем, чтобы привезти крестьянскую девушку в столицу, понадобился полуэскадрон кирасиров?

— Это уже придумал сам Мишель Татищев. Собрал приятелей на веселую прогулку и упросил барона Палена дать ему на всякий случай надежный караул.

Слава Богу, хоть что-то в этом деле прояснилось. За разговором мы пришли в гостевой флигель, и беседу пришлось прервать. Единственное, что еще успела сказать, точнее, спросить Елизавета Генриховна, это знаю ли, где ее комната.

— Знаю, — ответил я.

— Я жду вас вечером.

— Я буду.

Послеобеденный отдых продолжался часа два, после чего по коридорам флигеля началось движение. Я вышел из своих покоев и навестил предка. Антон Иванович так сомлел от любви, что перестал адекватно реагировать на окружающее.

— А, это ты, — сказал он с таким разочарованным видом, как будто надеялся, что это Анна Чичерина пришла немедленно ему отдаться.

— Ну, как дела?

— Ах, она истинный ангел! — ответил предок, и я пожалел, что пришел. — Ты не заметил, я ей нравлюсь? Хотя — ну, разве я достоин того, чтобы нравиться ей?!

— Ты ей будешь нравиться, если прекратишь ставить в глупое положение, — нравоучительно заметил я.

— Я ставлю Анну Семеновну в глупое положение! — вскричал потрясенный Антон Иванович.

— Ставишь. Над вами все подтрунивают, ей неловко, а ты не обращаешь внимания.

— Что мне людская молва!

— Ага, и карету тебе, карету! Очередной Чацкий выискался.

— У меня есть карета, и очень недурная, ты это сам прекрасно знаешь. А кто такой этот Чацкий?