Я подошла к ней и села рядом.

— Тетя?

Она не сразу обернулась.

— Кто такие евреи?

Она молча уставилась на меня, потом отложила нож, завернула рукав и показала многозначное число, вытатуированное на предплечье.

Потом встала и, даже не вымыв перепачканные в земле руки, удалилась в свою комнату.

Так что на следующий день я с легким сердцем могла сказать Ярмилке, что я точно не еврей, потому что у меня нет номера на руке.

Впрочем, это не избавило нас от всех наших трудностей. Мне все еще были не рады у Стейскалов, к тете не сунешься, а на улице опять шел дождь. Мы стояли в арке на том же месте, что накануне, и я уже предчувствовала, что меня ждет очередной одинокий день. Я подняла глаза к небу, но низкие тучи над крышами домов были такими же серыми и печальными, как мои перспективы на будущее.

И тут мне пришла в голову одна идея. У меня же есть целый дом. С тех пор, как умерли мои родные, прошло больше года, и дом так и стоял пустым. Мастерская на первом этаже была заперта и заброшена, потому что город нашел более подходящее помещение, ведь тесная каморка, в которой отец починил и почистил сотни часовых механизмов, была слишком темной и неудобной. А остальная часть дома по-прежнему принадлежала мне. Когда к нам приходила та дама из опеки, она сказала, что можно дом продать, в городской администрации конечно бы его выкупили, но потом несколько смущенно добавила, что дело наше, но она бы не советовала нам этого делать.

— Вряд ли грянет валютная реформа, как в прошлом году, но мало ли… — сказала она, и единственный раз за весь визит ненадолго замолчала. — Ну, вам решать.

Дом мы, само собой, не продали, но скорее даже не по совету сотрудницы опеки с высоким пучком, а просто из-за тетиной неспособности что-нибудь предпринять.

Так я оказалась владелицей целого дома на улице у церкви и почти точно знала, где найти от него ключ.

— Подожди здесь, — сказала я Ярмилке и побежала домой. — Я скоро вернусь, — крикнула я через плечо.

Я взбежала по лестнице, зашвырнула портфель в спальню бабушки Эльзы и заглянула на кухню. Тети там не было. Видимо, она смотрела в стену в своей комнате или вылеживала одну из непостижимых мне хворей. Я пододвинула стул к буфету, пошарила на верхней полке и нашла ключ. Разумеется, тетя не способна была придумать новый тайник.

Я спрыгнула вниз, убрала стул на место — чтобы тетя не разволновалась, что что-то не так, как она привыкла, — снова сунула ноги в резиновые сапоги и помчалась обратно к Ярмилке. Но уже подходя, я замедлила шаг, вспомнив странные звуки на чердаке нашего старого дома, которые меня когда-то так напугали, и то гнетущее впечатление, от которого я не мота избавиться, когда наведалась туда за своими вещами, уже живя у тети. Тоски и отчаяния я боялась даже больше, чем шаркающих шагов на чердаке.

Потом я решила, что мне уже десять, значит я уже не ребенок, чтобы бояться, к тому же я буду не одна, а с Ярмилкой. А где-то в глубине души я надеялась, что моя благоразумная подружка не согласится на мою затею.

Но Ярмилка была в восторге от этой идеи, так что мы натянули на голову капюшоны зеленых дождевиков и пошлепали по лужам к моему старому дому.

Ключ в замке повернулся легко, как я привыкла, свет на лестнице зажегся, внутри было холодно, затхло и влажно. Мы заглянули в квартиру, но остались стоять на лестнице. Стулья громоздились на столе вверх ногами, как будто хозяйка собиралась мыть пол, а на окнах не было ни штор, ни занавесок. Дом выглядел ровно так, каким его оставила дезинфекционная бригада.

— Фу, как тут воняет, — сказала Ярмилка. — Может, лучше поднимемся на чердак? Ты говорила, что оттуда видно весь город.

Да, я так говорила, но на самом деле это было только мое предположение, потому что я-то там никогда не бывала. Мама говорила, что я испачкаюсь, потому что там очень пыльно, или споткнусь, потому что там темно, а то и вовсе выпаду из окна, ведь я такая неосторожная. По правде сказать, мама сама не ходила на чердак. Она уверяла, что боится высоты.

Мы поднялись с Ярмилкой на третий этаж, прошли мимо комнаты, которую я когда-то делила со своей младшей сестренкой, которая… Я заставила себя поскорее подумать о чем-то другом.

На чердак вела узкая крутая лестница.

— Лезь ты первая, — подтолкнула меня Ярмилка. — Ты ловчее.

В этом я не была уверена, но послушно добралась до крышки, закрывающей выход на чердак.

А вдруг она заперта, понадеялась я. Или я не смогу ее поднять.

Но деревянная крышка открылась очень легко. Я заглянула внутрь, и страх улетучился. Несмотря на дождь, на чердаке было светло. Туда пробивался свет из окон на фронтонах и двух световых люков. Видимо, мама ни разу в жизни не поднималась на чердак, иначе бы она знала, что окна расположены так высоко, что из них просто невозможно выпасть.

Я вскарабкалась наверх, и Ярмилка пролезла за мной. С полу от наших шагов взвилась пыль.

— Здесь не так воняет, — сказала Ярмилка, и это было правдой.

Кое-где черепица отстала и прилегала неплотно, так что внутрь проникал свежий воздух. Тут пахло старой мебелью, зато не было ни следа той затхлости, что царила в жилой части дома.

Вдоль скошенных стен стояли старые комоды, тяжелый деревянный сундук, ночной столик с выломанными дверцами и стулья, сложенные друг на друга, чтобы занимать как можно меньше места. В самом высоком месте крыши чердак перегораживали два высоких платяных шкафа. Под окном во фронтоне, выходящем на город, стояла деревянная кровать с продавленной металлической сеткой. К ней были прислонены три серых матраса из конского волоса, а на веревках, натянутых между балками, проветривались пуховые перины и пухлые подушки в полосатых наволочках.