Эльза Гелерова любила своих дочерей, в этом никто не сомневался, но растила их в строгости. Сама она работала с утра до вечера и бездельничать не позволяла ни Гане, ни Розе.

Гана склонила голову набок и прислушалась, не слышно ли маминых шагов на лестнице. Ярослав будет ждать, она не хочет опоздать. Они редко видятся, потому что Ярослав сейчас служит в Границе, и они еще ни разу не оставались наедине, потому что ей вечно приходится таскать с собой маленькую Розу.

Вообще-то Роза уже совсем не маленькая. Только мама считает, что за ней нужно постоянно приглядывать, и бережет ее как стеклянную куколку. Да, Роза довольно худая, но в остальном ничем не отличается от своих ровесниц. А матери постоянно кажется, что она бледная и усталая, она боится оставить ее одну хоть на минутку.

Мать вечно была чем-то озабочена, но в последнее время что-то перебарщивает. Бережет каждую крону, которую приносит писчебумажная лавка и аренда двух комнаток на первом этаже, говорит, это на черный день. Какой еще черный день? Почему должны прийти черные дни?

Каждый вечер она садится к радио и слушает новости, а на следующий день обсуждает с покупателями в лавке, какой кошмар творится в мире и как этот Гитлер распоясался.

Эльза пришла в ужас, когда ее брату Рудольфу пришлось с семьей покинуть Германию, потому что Гитлер там не хотел ни евреев, ни чужаков, а дядя был и тем, и другим.

Его магазин тканей закрыли, и дядина семья приехала в Чехию, точнее к Гелеровым в Моравию, и какое-то время они все прожили в Мезиржичи. К бабушке с дедушкой в Нови-Йичин им не хотелось, потому что дядина жена была гойкой и бабушка не могла с этим смириться.

Дядя Рудольф рассказывал, что в Германии с государственной службы выгнали всех, кто не голосовал за Гитлера, а большевиков там полные тюрьмы.

— Все немцы носят свастику и хотят опять войны. Гитлер и сюда придет, вот увидите, — говорил он. — Мы тут не останемся, поедем в Англию или еще дальше. И тебе, Эльза, советую: продавай дом, пока есть время, бери девочек и уезжай отсюда. Бог знает, чем это все закончится.

— Мы живем в XX веке, — отвечала мама. — Времена погромов прошли. Даже если будет война, женщин и детей никто не тронет.

Так она говорила вслух, но в глубине ее души брат посеял страх. После отъезда Рудольфа и его семьи Эльзина бережливость граничила со скаредностью, а прослушивание вечерних новостей по радио стало одержимостью.

Гана не могла этого понять. Зачем кому-то война? Не стоит зря беспокоиться. Старики напуганы воспоминаниями о Великой войне и все видят в черном свете. Но Гитлер все-таки в Германии, а Гелеровы живут тут, в Чехословакии. Если он и захочет распространиться дальше, армия и союзники быстро подрежут ему крылья. Так говорит Ярослав. Ярослав…

Гана потянулась к Розе, склонившейся над примером, и выдернула кончик косички у нее изо рта.

— Не соси ты эти волосы.

Роза улыбнулась.

— Готово. Проверишь?

Наконец дверь открылась, и Гана сразу поняла, что мать не в лучшем настроении, по тому, как она громко захлопнула ее. Либо пани Карасковой стало хуже, либо они вместе слушали радио и снова услышали какую-нибудь плохую новость. Гана собралась и уже мысленно приготовилась к возмущенной нотации вроде той, когда ей влетело за то, что она осмелилась закатить глаза в ответ на мамин прочувствованный рассказ о страданиях и казнях гражданского населения в Испании, когда по какой-то непонятной для Ганы причине испанцы друг друга поубивали.

— Как можно быть такой эгоисткой? — сердилась тогда мать. — Ты думаешь только о себе. Там умирают невинные люди, а ты закатываешь глаза. Тебе даже выслушать трудно.

— Да нет же, мама, это не так, — защищалась Гана. — Мне их очень жаль. Но зачем мне мучиться и слушать, раз я не могу им ничем помочь?

Однако на этот раз Эльзу Гелерову возмутило не бесправие в далеких странах, а беспорядок в коридоре на первом этаже.

— Мало того, что весь дом из-за него провонял, как какой-то кабак, так он еще заставил коробками весь коридор, там даже не пройти. А сколько грязи от него! Аренду не платит уже четыре месяца и даже подмести не может за собой. Если бы отец был жив, он бы себе такое не позволял. А с бедной вдовой каждый делает, что хочет.

Табачник Скацел был вечной причиной всяческих бед и Эльзиных жалоб. Она бы с радостью его выселила, но ей не хватало духу лишить отца троих детей и кормильца семьи источника дохода. Так что пока Эльза только угрожала выселением, Скацел обещал, иногда что-нибудь платил, но его долг за аренду двух каморок на первом этаже, в котором располагалась табачная лавка, постоянно рос.

Гана поняла, что ситуация развивается не в ее пользу. Если мать начнет говорить о деньгах и высчитывать, сколько ей должен арендатор, как мало прибыли принесла за прошлый месяц писчебумажная лавка, и почем нынче хлеб и молоко, Гана не осмелится ей напомнить про деньги на билет в кино. На самом деле, они ей и не нужны, ведь Ярослав — настоящий джентльмен и, конечно, пригласит ее сам, но она-то сказала маме, что идет с Ивой, так что…

Эльза опустилась на кушетку и спрятала лицо в ладонях. Вся ее злость и строгость вдруг куда-то улетучились. Плечи ссутулились, а из-под платка выбилась седая прядь волос. Гана подсела к ней и обняла за плечи.

— Пани Лидушка выглядит с каждым днем все хуже, — прошептала Эльза в ладони. — Когда ее не станет… я останусь совсем одна.

Ее плечи задрожали.

Гана придвинулась к ней поближе.

— Но у тебя есть я и Роза, мамочка. Ты никогда не будешь одна. Обещаю.

Эльза тяжело вздохнула, выпрямилась и провела ладонями по лицу. Потом подняла голову и посмотрела на Розу, все еще сидящую за столом над тетрадями. Девочка казалась смущенной и испуганной. Она никогда еще не видела, чтобы мама растерялась, а уж тем более плакала. Эльза заставила себя улыбнуться.