— Прости, — сказала Гана. — Я знаю, что ты устал, а я еще обременяю тебя лишними жалобами. Но это просто потому, что я тебя люблю и беспокоюсь.

Она уткнулась лбом в лацканы его шинели.

Ярослав смущенно оглядел пустынную улицу и погладил Гану по волосам.

— Да я знаю. А теперь мне нужно бежать на поезд. — И после некоторого колебания добавил: — Через две недели меня отпустят на побывку в воскресенье. Встретимся в пять на нашем месте у реки ненадолго? Сможешь?

— Конечно, — кивнула Гана. — Что-нибудь придумаю.

Ярослав молча кивнул и пообещал себе, что до тех пор придумает, как затянувшиеся отношения с Ганой пусть болезненно, но навсегда оборвать.

Но человек предполагает, а что-то — будь то ход истории, случайность или коварство судьбы — меняет наши планы. Планы Ярослава поменяли события в Словакии и Закарпатской Украине, которые потребовали присутствия чехословацких войск. Так что Ярослав оказался в центре событий и на этот раз действительно не по своей вине не мог прийти на встречу с Ганой, которую девушка ждала с таким нетерпением, а он — с обоснованным трепетом.

Гана отпросилась у матери навестить пани Караскову, но пробыла у больной совсем недолго, а потом поспешила к реке в то укромное место под деревьями, где они с Ярославом встречались, когда еще были настоящей парой. Прождав напрасно больше получаса, Гана поняла, что опять ей не дождаться своего Ярослава, и вся закоченевшая и напуганная страшными шорохами, наполнявшими темноту у реки, разочарованно поплелась домой и снова принялась вязать очередные занавески новым узором, которому ее научила бабушка Грета.

С неба падали пропитанные водой снежинки, смешанные с дождем, и превращали улицы в русла чавкающей слякоти. Сырость и холод захватили город и запрудили его, как и немецкие солдаты, которые медленно въезжали со стороны Красно и направлялись через мост к центру города. Площадь, где обычно в базарные дни фермеры продавали овощи со своих огородов и фрукты из собственных садов, а покупатели пробовали домашний мед, с видом знатока щупали птицу и разглядывали изделия ручной работы, теперь заполонили военные грузовики и уродливые мотоциклы с угловатыми колясками. В припаркованных фургонах молча сидели солдаты в непромокаемых плащах, и вид у них был такой, будто они никуда не собираются уходить.

Жители тихо стояли на тротуарах, окаймляющих площадь, и жались к домам. Словно надеялись, что стены смогут оградить их от сырой погоды и суровой реальности. Некоторое время они молча приглядывались, будто не верили новостям по радио и хотели собственными глазами убедиться в постигшем их несчастье, а потом униженно, склонив голову под бременем мыслей, надвинув шляпы на лоб, возвращались домой, промокшие и полные страха за будущее.

Гелеровым даже не пришлось выходить из дома, эта страшная сцена разыгралась прямо у них под окнами. Эльзу и ее родителей обуял ужас. Они беспомощно сидели в заставленной мебелью гостиной, окна который выходили на другую сторону. Видимо, им подсознательно хотелось быть подальше от площади, или, может, они просто боялись еще сильнее напугать девочек своими слезами.

Роза вернулась к своей детской привычке и съежилась в углу за шкафом с коллекцией открыток, перебирая тонкими пальцами изображения солнечных мест, где ей бы так хотелось оказаться прямо сейчас. Только Гана осталась на кухне, она села на широкий подоконник и наблюдала, как на площадь прибывают все новые и новые военные грузовики и мотоциклы. Часть машин, набитых военными, проезжала мимо, направляясь к местной казарме.

У ратуши притормозила машина, из нее вышли фигуры в длинных шинелях и фуражках. Гана издалека видела, как они оглядываются в поисках встречающих, но никто из членов городского совета не пришел на площадь. Только над входом висел один-единственный флаг с перевернутой свастикой. Мужчины поднялись по широкой лестнице и исчезли за дверью.

Ветер переменился, водянистые снежинки налипли на внешнее стекло двойного окна и заслонили Гане обзор. Она соскользнула с подоконника и пошла в спальню. Села рядом с сестрой, опираясь спиной о стену. Она молча наблюдала, как Роза перебирает открытки.

— Мы могли бы быть здесь. — Роза протянула ей фотографию Букингемского дворца, которую им отправил дядя Рудольф.

— Там уже живет король, — попыталась Гана пошутить, но Роза даже не улыбнулась.

— Я так мечтала увидеть море, — продолжала Роза. На Гану при этом она даже не смотрела. — Мне еще и поэтому так хотелось поехать в Англию. Я мечтала, как мы поплывем на таком огромном корабле через Ла-Манш. — Она подняла на сестру свои темные глаза и посмотрела на нее таким взглядом, от которого у Ганы сжалось сердце. — А ты хотела остаться тут из-за Ярослава, да?

В Розином вопросе не было упрека, но Гане он там послышался. На секунду ей показалось, что Роза знает о том, что она месяц прятала документ в толстой книге, и осуждает ее. Гану так и подмывало начать оправдываться и объяснить сестре свой поступок, но Роза уже продолжала:

— Говорят, теперь армию распустят. Значит, Ярослав сможет жениться. — Она помолчала, но не отвела взгляд. — А если ты за него выйдешь, то уже не будешь еврейкой?

— С чего ты это взяла?

— Мама сегодня утром говорила мутти Грете, что так было бы лучше всего. Потому что немцы ненавидят евреев, и брак с неевреем тебя убережет.