А с другой стороны… Он же давно такой. И по состоянию на сейчас всё хорошо. Может у него просто все под контролем? Хорошая… М-м-м… Крыша?

В салон вихрем залетает свежий воздух. Тарнавский садится, захлопывает.

Я дергаюсь.

Пальцы левой руки мужчины ложатся на руль, правой… Держат конверт.

Про себя я успеваю простонать: «да не надо, пожалуйста», вживую же замерев слежу, как он опускается мне на колени.

Кожу обжигают пальцы. Душу – осознание, что происходит.

– В бардачок положи, пожалуйста. И можем ехать.

Глава 13

Юля

Когда концентрация дичи в воздухе достигает пика, я сдаюсь.

Во время лекции, которую Тарнавский читает в привычной своей харизматичной, располагающей, доброй, блин, манере, я не слушаю, открыв рот (как делала раньше), а списываюсь с Лизой.

Да. Я хочу встретиться.

Да. Мне нужна поддержка подруги.

Да. Я растеряна.

Уже не знаю, кому в этом мире верить и на кого полагаться.

Снова хочется собрать шмотки и уехать домой. Спрятаться.

И даже не могу сходу ответить, от кого больше: Тарнавского или Смолина. А может быть от самой себя и необходимости взрослеть.

Наша с подругой встреча происходит тем же вечером. Я нервничаю. По Лизе видно – она тоже. От предложения поехать к ней наотрез отказываюсь. Нет. В центре. В баре.

Если что-то и прибавляет мне уверенности, то это окрепший баланс на карточке.

Мой обычный бюджет – это сумма, которую выделяют родители. Плюсом иногда шли подработки и попытки найти себя в юриспруденции. Теперь же баланс потяжелел на полноценную зарплату.

Уверена, для того же Тарнавского это смешные деньги. Для меня – стартовый капитал, которым я могла бы даже гордиться, не будь несколько нюансов.

Поначалу мы с Лизой одинаково зажаты. Присматриваемся. Взвешиваем слова. Ищем точки безопасного соприкосновения. Но алкоголь нас расслабляет.

Вечер начинается на иголках и с осторожных вопросов, а заканчивается в обнимку и с искренностью.

Со стороны Лизы – верю, что полной. С моей… Наполовину.

Интуитивно я убеждаюсь, что подруга не в курсе игр ее отца. Она списывала мою отчужденность на какие-то личные обиды. Говорит, что ревновала. Боялась потерять. Ей это сложно после… Мамы.

Я чувствую себя виноватой и неспособной сопротивляться такому манящему сейчас душевному теплу. Стараюсь открыться хотя бы в том, в чем могу. Рассказываю кое-что о своей работе. Про грань Тарнавского, которой он поворачивается ко всем не посвященным в мутные делишки.

Лиза намекает, что готова послушать, что у нас с ним на личном. Но на личном ничего, о чем я честно говорю.

Про Лену тоже. Лиза ревниво дуется. Как будто за меня.

А мне… Зачем он мне такой?

Тем более, я ему зачем?

Я по-пьяному клянусь, что непременно приду к подруге на ДР.

Попав домой около двух, заваливаюсь спать даже без душа, а просыпаюсь на следующий день слишком поздно и с гудящей головой.

Опаздываю на работу. Получаю замечание от Тарнавского. Теленком на веревочке плетусь за ним, надевшим разлетающуюся мантию, в заседание.

Горло першит. Голова раскалывается. Чуть не засыпаю в зале. Стыдно…

Еле переживаю тот день. Из хорошего: узнала у Лизы, почему ее отец меня не трогает. Оказывается, он куда-то уехал. Когда вернется, Лиза не знает. Но точно после ее Дня рождения.

И это хорошо. Я поживу чуть-чуть спокойно.

Или нет. Потому что пятница начинается для меня новым перепадом судейского настроения.

Сегодня Тарнавский не в духе. Причин я не знаю и знать не хочу, но чувствую, что под горячую руку лучше не лезть. А мне, как назло, пораньше бы отпроситься…

Это аппарат уходит в шестнадцать сорок пять. Помощники – когда решат их судьи. Мой… Вообще помнит обо мне?

В три в его кабинет занесли семь ящиков каких-то материалов. До шести я ждала, что он выйдет или их заберут. В шесть двадцать постучалась сама.

Прошло уже больше часа, я давно дома и пытаюсь собраться на праздник Лизы, но до сих пор в груди неприятно ворочается, когда вспоминаю наш короткий диалог.

– О, Юлия Александровна. Как ты вовремя.

Я вообще-то в приемной у вас сижу…