Дым и зеркала
вернуться

Gaiman Neil
Шрифт:

Вчера вечером мне позвонил один мужик из Америки и сказал: «Послушай, парень, мне нужно поговорить с тобой о вере». А я в ответ: «Понятия не имею, о чем ты. Нет у меня никакой гребаной веры».

Майкл Муркок, в разговоре, Нотинг-хилл, 1976

Это было шесть месяцев спустя. Бар-митцва остался позади, вскоре его переведут в другую школу. Однажды ранним вечером они с Джей Би Си Макбрайдом сидели на лугу за школой и читали книги. Родители Ричарда опаздывали забрать его из школы. Ричард читал «Английского террориста» [35] . Макбрайд был погружен в «Дьявол наступает» [36] .

35

Роман М. Муркока.

36

Роман «ужасов» Дэнниса Уитли.

Ричард поймал себя на том, что щурится на страницу. Настоящие сумерки еще не наступили, но он не мог больше читать. Буквы сливались в серые пятна.

– Мак? Ты кем хочешь стать, когда вырастешь? Вечер был теплым, трава – сухой и удобной.

– Не знаю. Наверное, писателем. Как Майкл Муркок. Или как Т. X. Уайт. А ты?

Ричард сидел и думал. Небо было фиолетово-серым, и высоко в нем висела призрачная луна, точно осколок сна. Сорвав травинку, он начал медленно растирать ее между пальцев. Теперь он не мог тоже сказать «писателем». Выглядело бы так, словно он обезьянничает. И ему не хотелось быть писателем. Не всерьез. Можно было стать и кем-то еще.

– Когда я вырасту, – задумчиво сказал он наконец, – я хочу стать волком.

– Вот этого уж точно не произойдет, – ответил Макбрайд.

– Не скажи, – отозвался Ричард. – Поживем – увидим.

В одном за другим окнах школы зажегся свет, от чего небо из серо-фиолетового стало темно-фиолетовым, летний вечер был мягок и тих. В такое время года сумерки тянутся вечно, а ночь как будто никогда не наступает.

– Мне бы хотелось стать волком. Не насовсем. Только превращаться в него время от времени. В темноте. По ночам я бы бегал по лесам, как волк, – сказал Ричард в основном себе самому. – Я никого бы не обижал. Злым волком я быть не хочу. Я просто бежал и бежал бы в лунном свете среди деревьев и никогда бы не уставал, и дух у меня бы не перехватывало, и не приходилось бы останавливаться. Вот кем я хочу быть, когда вырасту…

Выбрав еще одну длинную травинку, он умело оборвал с нее листики и медленно стал жевать стебелек.

Два мальчика бок о бок сидели в сгущающихся сумерках и ждали, когда наступит будущее.

Холодные краски

За годы я попробовал себя в самых разных жанрах. Иногда меня спрашивают, откуда я знаю, к какому жанру относится идея. По большей части мои идеи выливаются в комиксы или сценарии, в стихотворения или прозу, романы, рассказы или еще во что-нибудь. Что пишешь, знаешь заранее.

А вот это просто была идея. Мне хотелось сказать что-нибудь про адские машины, компьютеры и черную магию, а еще что-нибудь про Лондон, который я видел в конце восьмидесятых – период финансового изобилия и морального дефицита. Идея как будто не подходила ни для рассказа, ни для романа, поэтому я попробовал написать стихотворение, и белый стих как раз подошел.

Для «Книги коротких рассказов про Лондон» я переписал стихотворение в прозе, чем озадачил многих читателей.

I

В девять утра меня разбудил… почтальон? Нет. Уличный продавец голубей. Он кричал: «Жирные голуби, настоящие голуби, Голуби белые и серые, как свинец, Живые голуби, они еще дышат – Не из искусственного дерьма. Голубятина, сэр!» У меня – до фига голубей. Так прямо и говорю. А он в ответ – мол, недавно торгует птицей, Раньше работал в довольно успешной фирме По финансовой безопасности И анализу ценных бумаг. Но – вышибли. И теперь здесь – Компьютер RS232 вместо хрустального шара. «Но я не ропщу: ведь откроется дверь одна – Ветром захлопнет другую. Со временем в ногу надо идти, да, сэр, Со временем в ногу». Сует мне голубя за счет фирмы («Привлекаем новых клиентов, сэр, Вы попробуйте нашего голубя – И не взглянете на других!») И вниз бредет по ступенькам, Под нос напевая: «Живые голуби, голуби – все живые…» Десять. Уже помылся я и побрился, (И натерся уже эликсиром юности вечной И мазью – неотразимости полной для женщин Из пластмассовых банок.) Голубя я несу к себе в кабинет, Черчу по новой круг меловой Вокруг старого «Dell 310», По всем углам монитора вешаю амулеты. Делаю с голубем то, что надобно сделать. Включаю компьютер: он тарахтит и жужжит, Внутри вентиляторы воют, точно ветра штормовые Над древней гладью морей – Ветра, что кораблик купца потопить готовы. По завершении autoexec он визжит: «Сделано, сделано, сделано…»

II

Два пополудни. Иду по привычному Лондону Или По Лондону, что был привычным, Пока курсор не делитнул контакты, Смотрю на мужчину в галстуке и костюме, Кормящего грудью «Псион-органайзер», скрытый в кармане. (А интерфейс серийный, как металлический рот, Шарит по телу в поисках пропитанья.) Знакомое чувство… Паром дыханье мое в воздух уходит. В Лондоне нынче холодно, как в аду, И не скажешь, что только ноябрь… Глухо грохочут внизу поезда подземки. Странно: подземка нынче – почти легенда. Надо быть девственным или чистым душою, Чтоб поезд остановился перед тобою. (Первая остановка – на острове Авалон. Потом Лионесс, потом – Острова Блаженных). Возможно, получишь открытку… Возможно – нет. Ладно – ты смотришь в пропасть и понимаешь: Под Лондоном нет и не может быть поездов. Грею руки над люком. К ладоням взмывает пламя. Где-то внизу меня замечает Демон с мягкой улыбкой. Он машет, он шевелит беззвучно губами – Так говорят с глухим, С иностранцем, С тем, кто стоит далеко. Безупречный талант! Одной только мимикой он Изображает Dwarrow Clone, Изображает софт, о котором и не мечтать: Альберт Великий, заархивированный На трех сидюках, «Ключи Соломона» для четырех Типов монитора. И – мимика, Мимика, Мимика! Туристы перегибаются через перила, В адские бездны глядят, На страдания осужденных. (Вот она, худшая, верно, часть вечных мук: Бесконечную боль еще можно снести В благородной тиши, Одиноко – Но при людях, жующих пончики, Чипсы, орешки! При людях, которым не очень и интересно!!! Они же, наверно, – Как звери в клетках зверинца, Бедные грешники…) По Аду носятся голуби. Пляшут в воздушных потоках. Голубиная память, возможно, им шепчет: Где-то Рядом – четыре льва, Вода не замерзшая, каменный истукан. Туристы сбиваются в группы. Один уже продал демону душу В обмен На тридцать чистых дискет, Другой углядел среди грешников Дядюшку И орет: «Эй-эй, дядя Джозеф! Нерисса, ты погляди: Твой двоюродный дедушка Джо! Он умер, когда тебя не было и в проекте! Сидит в Трясине, До носа – в кипящей тине, В глаза и из глаз белые лезут черви – Да, детка, такой душевный был человек… На поминках мы все обрыдались!.. Помаши дедуле, Нерисса! Ну, помаши!» Продавец голубей рассыпает Натертые известью ветки По каменным площадным плитам, Меж ними – хлебные крошки… Ждет. Приподнимает кепку навстречу мне: «Ну, сэр, как утрешний голубь? Вы, полагаю, довольны?» Я нахожу, что весьма, Золотой ему шиллинг бросаю. (Он его суеверно подносит к стальному браслету – Не от фейри ли золото? – После кладет в карман.) «Каждый вторник, – ему говорю. – Приходите ко мне каждый вторник».

III

Избушки на курьих ножках забили улицы Лондона. Шагают через такси. Углями гадят на шлемы велосипедистов. Хвостами выстраиваются вслед за каждым автобусом. Щебечут «цып-цып-цып-цып»… Старухи с зубами железными глянут из окон – А после снова займутся Хозяйственными делами, Магическими зеркалами – Вновь поплывут сквозь туманный и грязный воздух.