Дым и зеркала
вернуться

Gaiman Neil
Шрифт:

С краю у шоссе лежал мертвый зверь, которого кто-то сбил машиной. Папа сказал, что это белый олень. Я подумала, что это единорог, но мама сказала, что единорога нельзя убить, а я подумала, что она снова врет, как это делают взрослые.

Когда мы доехали до Сумерек, я спросила, если расскажешь кому-то про свое желание, оно уже не сбудется?

Какое желание, спросил папа?

Желание на день рожденья. Когда задуваешь свечи.

Он сказал, желания сбываются, рассказываешь ты о них или нет. Всем желаниям можно доверять. Я спросила у мамы, а она ответила, слушай, что папа говорит, но таким холодным голосом, как когда приказывает мне уйти и называет при этом полным именем.

Потом я тоже заснула.

А потом мы приехали домой, и было утро, и я больше никогда не хочу видеть край света. Но перед тем, как я вышла из машины, мама тогда несла Ритумаргариту в дом, я закрыла глаза, чтобы совсем-совсем ничего не видеть, и пожелала, и пожелала, и пожелала. Я пожелала, чтобы мы поехали в Лашадную Долину. Я пожелала, чтобы мы вообще никуда не ездили. Я пожелала быть кем-то другим.

Я пожелала.

Ветер пустыни

Жил-был старик, чье лицо дочерна, до морщин Солнце песков опалило давно – далеко… Он говорил – он был молод тогда, и однажды Буря его отнесла от каравана, Что пряности вез, и много дней и ночей Он шел по камням и желтым пескам пустыни И видел лишь ящериц – да грызунов рыжих. Но после он вышел к десяткам шатров золоченых Иль ярких шелков. И женщина тихо ввела Его в огромный шатер (пурпурный иль алый), Пред ним поставила столик, поила шербетом, Подушки ему подложила под спину, а после Губами багряными к жаркому лбу прикоснулась. Танцовщицы извивались – закрытые лица, Бедра вращаются, словно песок под ветром, Глаза – как колодцы меж пальм, и шарфы пурпурны, Златые кольца… и он глядел на танцовщиц, А слуги в молчаньи еду ему подносили – Множество яств белоснежных и вин багряных. А после, когда опьянел он веселым безумьем, Вскочил он – и стал танцевать средь прекрасных танцовщиц, Скакал он и прыгал, ногами в песок ударяя, – Одну же он обнял и в губы впился поцелуем… Но ощутил… иссушенный песками череп! И все красотки в шелках обратились в скелеты, Но так же плясали, но так же они кружились В танце. А он ощутил – как песок пустыни, Город шатров с легким шорохом рассыпался Меж пальцами… и, задрожав, он укрылся бурнусом, И зарыдал – чтоб уже барабанов не слышать. Проснулся – и был он один, он сказал: ни шатров, ни ифриток. Лишь солнце палило, и небо казалось бездонным. Давно то случилось, но выжил он – и поведал… И он смеялся беззубо, и все твердил нам: «И после я видел тот город шатров, и они колыхались В дымке у горизонта – я видел, о, видел!» Спросил я: «То был мираж?» И он согласился. «А может, сон?» И он согласился снова. Добавил: «Не мой то был сон, но лишь сон пустыни». И прошептал: «Через год, когда немощен стану, Пойду я сквозь ветер песками к шатрам из шелка. На этот раз, сын мой, я с ними уйду навеки…»

Каков ты на вкус?

На предплечье у него была татуировка: маленькое сердечко красным и синим. А ниже – полоска розовой кожи: тут стерли имя.

Он лизал ее левый сосок. Медленно. Его правая рука гладила ее шею сзади.

– В чем дело? – спросила она. Он поднял глаза.

– О чем ты?

– Ты как будто… Ну не знаю. Витаешь в облаках, – сказала она. – О… вот это приятно. Очень приятно.

Они были в номере гостиницы. В ее номере. Он понимал, кто она, узнал ее с первого взгляда, но его предупредили не называть ее по имени. Он поднял голову, чтобы посмотреть ей в глаза, сдвинул руку ниже по груди. Они оба были голыми до пояса. На ней была шелковая юбка, на нем – голубые джинсы.

– Ну? – спросила она.

Их губы соприкоснулись. Ее язык танцевал по его. Она со вздохом отстранилась.

– Что не так? Я тебе не нравлюсь? Он, успокаивая, улыбнулся.

– Не нравишься? На мой взгляд, ты чудесная. – Он крепко ее обнял. Его пальцы охватили ее левую грудь и медленно сжали. Она закрыла глаза.

– Тогда в чем же дело? – прошептала она.

– Ни в чем. Все замечательно. Ты чудесная. Ты очень красивая.

– Мой бывший муж любил говорить, что я свою красоту растратила, – сказала она. Тыльной стороной ладони поводила вверх-вниз по переду его джинсов. Он подался к ней, выгибая спину. – Наверное, он был прав.

Он сказал, как его зовут, но она была уверена, что имя ненастоящее, выдуманное ради удобства, и потому отказывалась им его называть. Он погладил ее по щеке. Потом снова вернулся ртом к ее соску. На сей раз, облизывая его, он завел руку между ее ног, ощущая шелковистую гладкость кожи, и, положив пальцы ей на лобок, медленно надавил.

– И все равно что-то не так, – сказала она. – Что-то происходит в твоей красивой голове. Ты уверен, что не хочешь об этом поговорить?

– Это глупо, – ответил он. – Я здесь не ради себя. Я здесь ради тебя.

Она расстегнула пуговицу на его джинсах. Перекатившись, он их стащил и бросил на пол у кровати. На нем были тонкие алые трусы, и напряженный пенис натягивал ткань. Пока он стаскивал джинсы, она сняла серьги: сложное произведение искусства из переплетенных петлями серебряных нитей. Серьги она аккуратно положила на тумбочку в изголовье.

Он же внезапно рассмеялся.

– Что тут смешного? – спросила она.

– Просто вспомнилось кое-что. Покер на раздевание, – сказал он. – Когда я был мальчишкой, ну не знаю, лет тринадцати-четырнадцати, мы играли в карты с соседскими девчонками. Они всегда увешивали себя всякими цацками: цепочками, серьгами, шарфиками и так далее. И когда проигрывали, снимали одну серьгу или еще что-нибудь. Уже через десять минут мы были голые и краснели от стыда, а они все еще полностью одеты.

– Тогда почему вы с ними играли?

– Из надежды, – сказал он. Запустив руку ей под юбку, он начал сквозь белые хлопковые трусики массировать ей нижние губы. – Из надежды, быть может, что-нибудь увидеть. Что угодно.

– И видели?

Убрав руку, он перекатился на нее сверху. Они поцеловались. Целуясь, они мягко притирались друг к другу пахом. Ее руки сжимали ему ягодицы. Он покачал головой.

– Нет. Но помечтать всегда можно.

– Ну и? Что тут глупого? И почему я не пойму?