– Петя, друг, куда ты? А-ха-ха-ха! – хохотал Антон Петрович, высовываясь в окно.

– Петенька! Где ты? – вскрикивала Надежда Георгиевна.

Роман с Татьяной, заметив, что Поля и Гаша, осторожно обходя их, убирают со стола, встали и незаметно для остальных вышли.

Опустившись с крыльца, они остановились. Стояла тёплая летняя ночь, яркая полная луна хорошо освещала всё вокруг. Справа слышались громкие голоса гостей, в кустах с треском и смехом ворочался Красновский. Сзади, где-то в глубине дома послышались сонное бормотание Гаврилы и укоризненный голос Гаши.

– Пойдём в сад, – шепнула Татьяна и, взяв Романа за руку, двинулась влево.

Они обошли дом, Татьяна отворила калитку палисада и повела Романа по узкой дорожке, сквозь кусты черёмухи, жасмина и сирени.

Роман шёл, вдыхая чудесный ночной воздух, влажные листья задевали его по лицу. Миновав кусты, они прошли меж двух разросшихся слив и оказались в глубине сада. Здесь посреди небольшой полянки стояла красивая белая скамья с резной спинкой. Опустившись на неё, Татьяна потянула Романа за руку, и он сел рядом. Татьяна сжала его руку и, приложив палец к губам, другой рукой показала на сад.

Роман огляделся.

Сад дышал тишиной и покоем. Пахло мятой, корой плодовых деревьев, сочной росистой травой и ещё чем-то неуловимым, чем может пахнуть ночью в заросшем русском саду.

Лунный свет лежал на всём тончайшей серебристой плёнкой, от травы тянуло еле ощутимой прохладой.

После нескольких минут молчания Татьяна произнесла:

– Это моё тайное место.

– Тайное?

– Да, тайное… Здесь я молилась. Я молилась о тебе.

– Обо мне?

– О тебе. Тогда, когда тебя увезли от нас.

Он взял её руку и надолго припал к ней губами.

– И ещё я молилась знаешь о чём?

– О чём же, ангел мой?

– Я просила Богородицу, чтобы ты полюбил меня… – прошептала Татьяна и, устыдившись своего признания, спрятала лицо в ладони.

Роман обнял её.

В кустах послышался шорох, фырканье, и Танин медвежонок показался на тропинке. Принюхиваясь к следам своей хозяйки, он смешно ворчал и поводил остренькой мордой, напоминая в темноте какое-то сказочное существо.

Наконец, завидя обнявшихся, он проковылял к скамейке и ткнулся своим холодным носом в Танины колени.

– Ах, это ты! – воскликнула Татьяна, гладя его рукой. – Нашёл нас…

Мишка урчал от удовольствия, прижавшись к её ногам.

Роман протянул руку, мишка ткнулся в неё носом и тут же лизнул тёплым языком.

– Та-анюша-а-а! Ро-о-ома-а-а-а! Ау-у-у-у! – прокричали гости хором.

– Нас зовут, – проговорила Татьяна, вставая. – Пойдём.

Взявшись за руки, они пошли. Медвежонок заковылял следом.

Вскоре все уже сидели за столом, установленным под раскидистым широкоствольным дубом, освещённым луной и большой керосиновой лампой, подвешенной Гаврилой прямо на дубовую ветвь.

– Вина, ещё вина! – крикнул Куницын Поле и Гавриле, раздувающим у крыльца два самовара.

Антон Петрович, наполнив бокалы присутствующих рислингом, стал было подниматься с места, но Рукавитинов со свойственной ему мягкостью произнёс:

– Антон Петрович, позвольте мне.

– Уступаю, подчиняюсь и внимаю! – продекламировал Воспенников, садясь. Рукавитинов встал, подержал бокал, как бы рассматривая его содержимое, потом поставил его на стол и, привычным жестом учителя сведя ладони вместе, заговорил:

– Друзья… Знаете, я не специалист по тостам и здравицам, поэтому заранее прошу прощения у вас, Татьяна Александровна, и у вас, Роман Алексеевич, за естественные огрехи и оплошности. Тем более тост мой будет несколько сумбурным по форме и странным по содержанью…

– Чрезвычайно интересно, – пробормотал Антон Петрович.

– Так вот, друзья, я хочу рассказать об одной моей фобии, которая преследовала меня до сегодняшнего вечера.

– Позвольте, Николай Иванович, – перебила его Красновская, – а что такое фобия?

Николай Иванович хотел ответить, но Клюгин, сидящий напротив Красновской, быстро произнёс, полупрезрительно скривя губы:

– Фобия – это непреодолимый навязчивый страх.

– Совершенно верно, – продолжил Рукавитинов, – и этот самый непреодолимый навязчивый страх возник у меня в годы серьёзного увлечения наукой. Я был молодой биолог, только что закончивший университет с малой золотой медалью и собиравшийся целиком посвятить себя науке. То бишь – биологии. В те годы я был прогрессистом до мозга костей, место Бога в моей душе занимала Наука, круг моих интересов ограничивался лабораторией, библиотекой, университетскими аудиториями, иногда – зоологическим и ботаническим музеями. На концерты я не ходил, светских знакомств не имел. В университете я был на хорошем счету, профессора ко мне относились как к перспективному молодому учёному и всячески поддерживали, тем более что работа у меня спорилась и я был близок к защите диссертации. И казалось, что всё так и случится: диссертация, степень, чтение лекций студентам, научная работа – проще говоря, нормальное размеренное продвижение вверх по лестнице научной карьеры, до кресла и мантии академика.