Клюгин подошёл и обеими руками стал вынимать гильзы из гнёзд.

Красновский покрутил головой и махнул рукой в сторону двух берёз, возвышающихся над мелколесьем шагах в пятидесяти:

– Я там стану.

Николай Иванович снял ружьё с плеча, преломил и, достав из кармана два патрона, вложил в стволы.

Затем направился к зарослям орешника:

– Господа, я буду в орешнике.

– Хорошее место, – одобрительно кивнул Антон Петрович, доставая пенсне и протирая его замшевой тряпочкой.

Клюгин, рассовав патроны по карманам светло-зелёного плаща, молча двинулся прочь и вскоре исчез за молодыми деревьями.

Роману не пришлось выбирать стоянку: он, как и Антон Петрович, всегда придерживался своего любимого места, находящегося шагов на сто левее валунов.

– Ни пуха ни пера, дядюшка, – пожелал он Антону Петровичу, отправляясь.

– К чёрту, к чёрту, голубчик, – ответил дядя, заряжая своего французского двенадцатикалиберного монстра.

Пройдя по кустам, Роман подошёл к своим “трём грациям” – молодым осинам, зелёным островком поднявшимся над кустами.

– Здравствуйте, милые мои, – прошептал он, становясь в образованном осинами треугольнике и трогая рукой их гладкие светлые стволы.

На одной из них ещё виднелся вырезанный знак Марса – планеты, покровительствующей охотникам. Роман вырезал его двадцатилетним. За двенадцать лет знак расплылся, круг его стал овальным, а стрела больше походила на секиру. Роман откинул кожаную крышку висящего на поясе патронташа, достал два патрона и зарядил ружьё. Затем, повернувшись лицом к громоздящимся на западе оранжевым и розовым облакам, скрывающим заходящее солнце, стал ждать.

Молодой обступивший его со всех сторон лес был прекрасен. В прохладном предвечернем воздухе перекликались птицы, а где-то неподалёку пробовал голос царь певчих соловей. Роман стоял, глядя в небо, положив ружьё на запястье правой руки, так что ложа оказалась под мышкой, а воронёные стволы смотрели в траву.

Было безветренно, и покой недавно пробудившейся природы заворожил Романа. Он стоял недвижно, вслушиваясь в птичьи голоса и чувствуя хорошо знакомое состояние азартной готовности, пронизавшей каждую клеточку его тела. Прошло некоторое время, и вдруг справа грянул выстрел, за ним другой.

Роман почти всегда мог каким-то высшим чувством определить по выстрелу – попал ли заряд в цель или нет.

Эти два были явно мимо. Наверно, это стрелял Красновский.

Все чувства и мысли Романа вмиг ушли куда-то, остались только зрение и слух. Замерев, он ждал.

Прошло ещё минут десять.

Вдруг впереди послышался слабый, ритмично повторяющийся звук. Затаив дыхание, Роман поднял ружьё. Звук приближался, рос и вскоре превратился в повторяющееся “хор, хор, хор”.

А через мгновение слева из-за макушек молодых берёз вылетел вальдшнеп. Казалось, что он стремительно и в то же время плавно скользит по невидимой струне, ритмично, но не резко взмахивая остроконечными крыльями. Роман вскинул ружьё и, нажимая спуск, понял, что промахнётся. Раздался выстрел, вальдшнеп зигзагом метнулся вбок и скрылся, испуганно цвиркая.

– Вот и первый блин! – улыбаясь, шепнул Роман, преломил ружьё и, вытянув дымящуюся гильзу, бросил в траву. Но не успел он до конца всунуть новый патрон в казённик, как снова послышалось нарастающее “хор, хор” и теперь уже справа вылетели одна за другой две острокрылые птицы.

Захлопнув ружейный замок и выцелив первую, Роман выстрелил быстрым дуплетом, и сбитый вальдшнеп, сложившись комком, упал в кусты.

Роман быстрым шагом прошёл к месту падения и после недолгих поисков увидел лежащего в траве вальдшнепа. Теперь он казался совсем маленьким, и это знакомое несоответствие между налетающей острокрылой тенью и пёстрым комочком живо всплыло в памяти. Он поднял мягкую тёплую птицу, подержал на ладони, разглядывая её красивое оперение, переливающееся коричневыми, зелёными и серыми оттенками. Круглые глазки вальдшнепа были полны влаги. На длинном тонком клюве виднелась кровь. Роман положил его в ягдташ и вернулся к “трём грациям”.

Известную охотничью поговорку “Стрелять легче, когда в ягдташе тяжелее” он понимал буквально, и поэтому, как правило, после первой убитой птицы стрелять ему становилось и впрямь как-то легче – в осанке, в движениях, в выборе цели и в самой стрельбе появлялась вдруг та самая свобода, позволявшая стрелять почти без промаха.

Вложив в пахнущие пороховой гарью стволы две латунные гильзы, снаряжённые день назад пристрастными руками Антона Петровича, Роман захлопнул замки. Вскоре показался вальдшнеп. Роман сбил его первым выстрелом, а через минуту сбил и другого, налетевшего сбоку.

Охота была в полном разгаре.

То тут, то там гремели выстрелы стоящих в засаде охотников, эхо подхватывалось, неслось в рощу, а там раскатистые звуки повторялись на разные лады. Пороховой дым стелился по траве, зависая на тронутых вечерней росой кустах. Солнце зашло, спустились сумерки. В это время стремительно налетающие вальдшнепы казались Роману потусторонними существами, призраками, со странными похрипываниями скользящими над землёй. В этих негромких “хор, хор” было что-то завораживающе-колдовское, несущее в себе непостижимый тайный смысл и равнодушие ко всему земному.