— Идет война, дорогая. Делаются серьезные ставки, на кону — большая кровь и огромные деньги.

— Так я и пыталась понять, кому и зачем это выгодно!

— Ты пыталась прояснить погоду, а политика любит туманы. Усекла?

Так впервые зарубили ее материал. Кристина с возмущением пересказала мужу краткий диалог.

— Не терзайся, — успокаивал Стас. — Ты поступила по совести. Раз боятся, значит попала в «десятку». Наступят другие времена, твой фильм обязательно покажут, — уверял оптимист.

Корецкий снова был на коне. Картина, которую он запоем писал после того жуткого вечера, имела небывалый успех. Имя талантливого художника, несправедливо забытое всеми, снова загуляло по Москве. В ЦДХ, где выставлялась его новая работа, потянулись критики и те, кто причислял себя к знатокам искусства. Появились хвалебные рецензии, валом повалили заказы, телефон разрывался от звонков. Стас воспрянул духом, обрел прежнюю уверенность и опять стал тем, в кого когда-то влюбилась Кристина. Их наперебой зазывали в гости, посторонние люди кичились своим шапочным знакомством, подкарауливали всюду журналисты — красивая и знаменитая пара у всех вызывала любопытство, зависть, стремление подражать. Однажды, на выходе из Останкинского телецентра к Кристине подскочила бойкая девица и затараторила, тыкая в нос любительский снимок.

— Вы такая умница, я вас обожаю! Я и дочку назвала Кристиной в вашу честь, видите, какая хорошенькая? Пожелайте что-нибудь моей малышке! — «умница» чиркнула «на счастье», расписалась и быстренько дала деру от полоумной мамаши, сочувствуя ее сопливому чаду.

К счастью, обласканная всеобщим вниманием пара не обольщалась успехом, не тусовалась на модных приемах, не выставлялась напоказ — вкалывала, не жалея себя, и проводила редкие часы лени вдвоем, болтая, покуривая, читая или слушая любимый джаз. Так прошло два года, наступил девяносто шестой. Давно выписалась из больницы Мишкина молодая жена, а сам муж пребывал в полном здравии, и тот разговор стал казаться бредом. Как-то «сестренка» намекнула о ключе, дескать, хочет вернуть. Но Михаил заткнул ей рот, буркнув, что договор остается в силе. Кристина поняла, что ее друг ничего не забыл, успокоилась и больше к этой теме не возвращалась: рыжий назойливость не любил. Шалопаев всерьез занялся нефтью, крутил большие дела на пару со своим Анатолем, ворочал немалыми деньгами — стал настоящим бизнесменом. Построил два загородных особняка, больше смахивающие на средневековые замки, чем на жилые дома, купил роскошную квартиру в центре, обзавелся многочисленной охраной и обслугой. Один «замок», в ста километрах от московской кольцевой, пустовал. Гектар земли осваивали сторож, конюх, повар и три охранника. Кого охраняли последние, Кристина взять в толк не могла: Шалопаевы туда не ездили, даже ради лошадей и озера, на берегу которого высилась кирпичная громада. Другой домина тоже редко видел хозяина, только иногда Михаил совещался там со своими партнерами, а его жена и вовсе не бывала. Светлана жила в пятикомнатной квартире на Остоженке, робела перед собственной прислугой, раз в месяц, при согласии мужа, навещала родителей в Люберцах, подъезжая к задрипанной «хрущобе» в «джипе» с охранником, вызывала на дом парикмахера и косметолога, не отлипала от телевизора и страшно радовалась, когда изредка к ней заскакивала Кристина. Встречала ее, как родную сестру, не знала, куда усадить и чем угостить, заглядывала в рот, воспринимала каждое слово, как откровение — одним словом, обожала. Шрамы на хорошеньком личике исчезли, только верхнюю губу пересекала узкая короткая полоска, но при наличии помады, и она казалась совсем незаметной. Светику недавно стукнуло двадцать три. Она верила в Бога, добро, справедливость, в мужа, гордилась его знаменитой «сестренкой», регулярно делилась семейным бюджетом с детскими домами и была счастлива вполне. Только иногда, среди веселой болтовни могла вдруг оборвать резко фразу, а ее синие глаза при этом застывали, и в них появлялась невыразимая тоска.

Дело о двойном взрыве закрыли через три месяца после открытия. Это было даже не дело — детские игрушки. Вишневый «жигуленок», который мчался навстречу свадебному подарку Дубльфима, числился в угоне, а водитель — в розыске. За рулем сидел Фиксатый — головная боль российской милиции, отпетый бандит с пятью ходками и уголовным стажем с детского горшка. Его опознали по двадцати шести золотым коронкам, которыми покойник при жизни гордился, как собственным прииском, и ненавидел, как особую примету. Ненависть одержала верх над гордостью и поставила точку в этом простейшем деле: Фиксатый пал жертвой разборок своих неразборчивых в средствах «коллег». Судебные эксперты провели экспертизу, а сыщики докопались, что «сааб» пострадал по вине светофора, который так некстати мигнул зеленым и дал дорогу двум автомобилям. Тут-то и подсуетился рок: в секунду, когда рвануло «жигули», иномарка оказалась рядом и пострадала за компанию, видно, судьба решила, что на пару погибать веселей. Такую версию, как окончательную и не подлежащую глупым сомнениям, огласил Шалопаеву следователь, глядя перед собой честно и открыто. А уже Мишка выдал потом информацию» сестренке».

— Не верю я в эту лажу, — злобно подытожил он. — И все равно докопаюсь до правды!

— Миш, а может, не надо дергаться? Иногда правду лучше не знать.

— Не знать?! — побагровел Михаил. — Да мне бы лучше не знать, что меня сына лишили и жену чуть уродкой не сделали. В гробу я видал такое незнание! Нет, Криська, я хоть в Бога и верю, но еще верю в себя, в собственные силы и ум. А умишко мой подсказывает, что дело здесь не чисто, — Кристина своего друга знала отлично и поняла, что он не успокоится, пока не расколет этот чертов орех….

— Кристина, вас к телефону! — оторвала от размышлений Женечка Грантова. Бывшая секретарша получила диплом журналиста, поработала с годик редактором, доказала, что не дура и не без способностей, — Кристина потащила ее за собой на СТВ. Дружба Талалаева с Жениным папой на это решение не повлияла нисколько. Ведущая «Арабесок» ценила в своей помощнице творческую жилку, жадность к работе и скромность. Грантова напоминала Кристине помрежа Окалину, и это против воли грело душу. — Женский голос, — шепнула Женечка, передавая трубку. Она, единственная в их маленькой дружной команде, обращалась к ведущей на «вы», как к почтенной матроне, трогательно подражая той во всем. Сегодня, как и Кристина, Женя выбрала в одежде зеленые тона.

— Да?

— Привет, Корецкая! Как жизнь?

— Хорошо, Оль, только я очень занята. У тебя что-нибудь срочное или просто потрепаться?

— Фифти-фифти.

— Давай тогда попозже, а?

— Это когда?

— Через пару часов в вашем баре.

— Заметано!

Ровно в три Кристина входила в бар ОТРК. За четырнадцать лет останкинский телецентр весьма преобразился. Фойе основного здания утыкали коммерческие ларьки с дешевым челночным товаром из Китая и Турции, который выдавался за японский или итальянский. Телецентр теперь больше смахивал на барахолку, чем на место прочистки мозгов населению. Окалину торгашеский дух раздражал, он выветривал тот неповторимый запах, который отличал ТТЦ и влюблял в себя с порога. Но некоторые уголки умудрились не отдаться новым временам, и среди них — этот уютный бар с пухлыми креслами, впервые принявшими усталые зады телевизионщиков в восьмидесятом году, когда олимпийские трибуны отрыдались вслед улетающему мишке. Она оглянулась у входа и в одном из кресел увидела Ольгу, призывно махавшую рукой.

— Привет! Я взяла тебе двойной кофе и две буженины, нормально?

— Спасибо, — Кристина опустилась в соседнее кресло и принялась с аппетитом уплетать бутерброды. — Вкусно!

— Болезная ты моя, — сочувственно вздохнула Хлопушина, — когда мозги-то пролечишь? Небось, вся в делах, и поесть по-человечески некогда.

— Мозги не пролечивают, но прочищают, — с набитым ртом заметила «болезная», — а много есть вредно.

— Вредно мотаться, как угорелая, высунув язык, не высыпаться, трахаться раз в месяц с мужем, не общаться с подругой. Вот скажи, когда ты со мной в последний раз говорила?