Преподобный стоял у изголовья, несколько существ сгрудились между ним и Никки; двое из них стояли на задних лапах, как стражники, оскалив зубы и угрожающе глядя в глаза.

Мейс улыбнулся Бейнбриджу, его губы и подбородок были влажными; он провел руками по телу Никки, лаская и нежно сжимая ее полные груди, просунул пальцы между ее ног.

– Вы делали это, преподобный?
– прошептал Мейс, обхватывая губами влажный палец и слизывая с него соки.
– Или вам не терпелось ее трахнуть?

Мейс наклонился вперед и медленно, вальяжно просунул язык между раскрытыми губами влагалища Никки, двигая головой вверх-вниз, вверх-вниз, облизывая ее живот, груди, громко посасывая. Дыхание Никки было частым от стонов наслаждения.

Позади Джеффа что-то хрустнуло, и он обернулся, обнаружив спешащую к нему Лили. Джефф махнул ей рукой, чтобы она отошла назад, не желая, чтобы она видела, что происходит за стеной. Она проигнорировала его предупреждение и продолжала идти, ее глаза и рот расширились от страха, когда она приблизилась и заглянула через его плечо; ее руки обхватили его бока чуть выше талии.

– Нет!
– закричал преподобный, но голос его был слаб.
– Прекрати это, пожалуйста... прекрати... это...

Мейс встал во весь рост и улыбнулся, промурлыкав:

– Выглядит знакомо, преподобный?
– Смешки, словно льдинки, покатились из его груди, когда он провел кончиком языка по нижней губе. Затем открыл рот и высунул язык, как ребенок при соперничестве на игровой площадке. Но язык продолжал двигаться, как змея, выбирающаяся из норы.

Джефф услышал странный сухой щелчок и понял, что это звук исходил из его собственного горла.

Лили крепче вцепилась в его бока и тихонько скулила, пока язык Мейса выскальзывал все дальше и дальше.

Бейнбридж судорожно бормотал молитвы под нос.

Кончик языка Мейса коснулся левого соска Никки и закрутился вокруг него.

Преподобный повысил голос:

– ...хотя я иду долиной смертной тени...

Язык, вытянутый теперь на добрых три фута изо рта Мейса, переместился к правому соску, и свет фонаря заиграл алмазными бликами на его влажной поверхности.

– ...я не убоюсь зла, ибо ты со мной...

Он поднялся к ее рту, и она обхватила его губами, посасывая, словно затвердевший пенис.

– ...жезл Твой и посох Твой утешают меня...

Ногти Лили впились в бока Джеффа, как маленькие ножи, но он их почти не чувствовал, потому что оцепенел от ужаса, наблюдая, как язык Мейса возвращается к грудям Никки; они колыхались, когда она извивалась от невольного наслаждения.

– Так... приятно...
– вздыхала она.

– ...ты приготовил для меня стол в присутствии моих врагов...

Язык скользнул вниз по животу, оставляя блестящий след, как от огромного слизняка.

– ...ты помажешь мою голову елеем...

Он опустился еще ниже, к пупку, к треугольнику волос между ног.

– ...чаша моя переполняется, конечно, благостью и милосердием...

У Джеффа похолодело в животе, когда язык Мейса продолжил спускаться...

– Святой Иисус, - прошептал он, повернулся к Лили и отстранил ее от проема, почему-то уверенный в том, что сейчас произойдет. Лили, открыв рот и затаив дыхание, сначала сопротивлялась, но он рывком заключил ее в дрожащие руки и прижал лицо к своему плечу, шепча на ухо, - Не смотри, Лили, не смотри на это...

Джефф услышал, как глубокий стон наслаждения застрял в горле Никки и превратился в кашель.

Мягкие влажные звуки - влажные скользящие звуки - были заглушены тараторящим голосом преподобного:

– О Боже, не делай этого, дорогой Иисус, милосердный Отец Небесный, не делай этого!

Джефф почувствовал головокружение, закрыв глаза и крепко прижимая к себе Лили; ему показалось, что он споткнулся и попал в чужой кошмар, когда Никки начала издавать сухие, болезненные рвотные звуки.

– Никки?
– прошептала Лили.

Джефф крепче прижал ее лицо к своему плечу. Его челюсти болели от стиснутых зубов.

Никки закричала. Крик не был похож ни на один из тех, что Джефф когда-либо слышал; он вырывался из ее легких, как кожа отделялась от костей.

– Никки?
– Хриплый голос Лили стал громче, он дрожал от страха. Джефф оттолкнул ее, развернул к себе и зажал рот рукой.

Никки вырвало; звук был громким и отчетливым, как будто она освобождала свое тело от всего, что в нем содержалось.