Ее невозможно открыть, там ни ручек, ни замочных скважин, ничего. Как?! Как он очухался? Он же полудохлый был!

— Как?! — зловеще переспросила Гюрза. И объяснила — «как». Не стесняясь понятых и того, что женщине вроде бы не пристало употреблять непарламентских выражений… Но этот Саша и виновато понурившийся на пороге мастерской водитель Егорыч должны врезать себе в память навсегда этот случай, чтобы каждый раз, на каждой операции загорался в мозгу сигнальным фонарем, упреждая новые оплошности. И все остальные должны запомнить этот случай. Никогда нельзя считать себя умнее, хитрее и сильнее преступника. Особенно если имеешь дело с матерым волком.

Бедные понятые не знали, куда спрятаться. Хотя их-то разнос не касался, но это был такой качественный, генеральский разнос, при котором посторонние чувствуют себя ненамного уютнее провинившихся.

А гаже всего было даже не то, что теперь придется за этот промах отписываться, объясняться, а ощущение собственной вины. Она как старшая обязана была все предвидеть. И не успокаивать себя тем, что этих людей тебе дали, а не ты сама их подбирала. Могла и отказаться кое от кого, ведь интуиция нашептывала, что опер Саша — звено ненадежное. Все! — остановила себя Гюрза, хватит сопли на кулак наматывать. Дело сделано. Дальше-то что?..

«Что же дальше?» — этот вопрос и сейчас, на пороге сна, встал печальным итогом прожитого дня. Вроде бы она что-то даже произнесла вслух, потому что услышала, как Волков спросил: «Что?»

Спасибо ему, она попросила, и он тут же приехал.

Если бы не он, сколько этой ночью было бы выкурено сигарет, сколько злых слов адресовано самой себе в ночном одиночестве. А может, это и неплохо, когда в доме всегда под рукой есть мужик? Скажем, если нужна срочная психологическая разгрузка или выключатель в коридоре починить… Но сколько возни с ним! Кормить его, стирать его носки, танцевать для него на ночь…

— То, что закрыл Астахова, молодец, хвалю, слава тебе и ордена на грудь. Есть чем вашему начальнику порадовать своего начальника. Чтобы тот тоже — и так далее. Если бы не Астахов, то… Ох, повезло тебе, лейтенант Беляков, что Астахова вовремя закрыл… Ох, повезло… А теперь давай рассказывай о своих художествах на Северном проспекте. Ишь, куда тебя занесло! Почему без моего ведома, в рабочее время, не по своему делу?! Давай по порядку, обстоятельно, и смотри, если что сокроешь… — Очки Григорцева летали над столом, следуя за держащей их рукой, дужки болтались, почему-то не отваливаясь.

Начальник отдела был грозен, Белякову казалось: того и гляди, начнется гроза. Утром прекрасного зимнего дня получить разряд молний в живот не очень-то хотелось. Он очень надеялся, что промывка мозгов после планерки многозначительного «А вас, Беляков, я попрошу остаться» — скоро закончится. Не важно как, лишь бы поскорее.

— Да вы и так все знаете, — голосом тяжело больного человека, отвернув голову в сторону от пристальных начальнических глаз, как делают в подобных случаях подчиненные всех стран, произнес лейтенант Беляков.

— Ты мне малолетку по первой ходке не корчи.

Докладывай.

Виктор вздохнул и начал свою повесть. «Которая, собственно, подошла к концу», — печально констатировал он про себя.

— С Гюрзой, значит, начал работать? — перебил Григориев, едва прозвучало имя Гюрза. Голос его вибрировал, словно подключенный к току высокого напряжения, измеряемого, правда, не в вольтах, а в ударах кулака по столу. — Конспиративно. Как Штирлиц с радисткой Кэт. Мне можно не говорить. Действительно, кто он такой, этот начальник отдела? Зачем он нужен? Ну-ну, продолжайте, лейтенант…

Переход на «вы» и то, что подполковник так и не выплеснул гнев сейчас, означало только одно — вот сейчас этот ничтожный тип Беляков закончит рассказ и тогда уж получит не просто по первое число, его размажут по стенкам, потолку и окнам.

«Может, затянуть мою повесть не на один час, — с грустной иронией подумал Виктор. — А там успокоится, отойдет…» Но его рассказ неумолимо двигался к концу под частую дробь, выбиваемую Григорцевым дужкой очков по нижним зубам, где-то впереди замаячило бегство Тенгиза и печальное многоточие в финале. Как нарочно, телефон не звонил, никто в кабинет с неотложными делами не врывался. Хотя…

Подполковник оторвал испепеляющий взгляд от лица Виктора, задержав его где-то за спиной подчиненного, причем выражение его лица менялось. Оно сделалось удивленным, потом напряженным с оттенком выжидательности. Виктор, движимый любопытством, обернулся.

— Можно? — В дверях стояла Гюрза. Знакомое Виктору черное пальто было переброшено через руку, на ней был строгий черный пиджак, а под ним белоснежная блузка.

— Очень даже можно, — подполковник поднялся. — Заходи, присаживайся, и начальственно-грозно Виктору: