— Чего стоишь столбом? Возьми одежду, повесь на вешалку, всему учить надо.

Проходи, Гуля, мы тут как раз по поводу… И тебя, как понимаешь, вспоминали. Сто лет проживешь.

— Я так и думала. — Юмашева заняла стул поближе к подполковнику. — Не то, что сто лет проживу, а что вспоминать будете. Потому и пришла.

А то, думаю, не переживает этот парень это утро.

— Не переживет, — подтвердил начальник отдела, но уже не таким грозным тоном. И вообще что-то переменилось в начальнике. Не только то, что он явно оттаял, это еще можно было списать на показную любезность. Григориев сознательно или несознательно — расправил плечи, откинувшись на спинку стула, глаза заиграли огнем, словно он принял бодрящие сто граммов и кровь понеслась быстрее по расширившимся сосудам.

Да, подумал Беляков, таким подполковника он видел разве на собирухах по случаю торжественных дат, скажем, Дня милиции, когда старик снимал галстук и начинал вспоминать боевую молодость. Лейтенанту почему-то вспомнилось, что подполковнику через два года будет пятьдесят, что у него жена и двое взрослых детей.

— На чем вы остановились? — поинтересовалась Гюрза.

— На ваших совместных подвигах, — Григориев оставил очки в покое, отложил их в сторону, что с ним случалось крайне редко. — На самом интересном месте. Как вы Бежанидзе брать поехали.

— Я тогда, с вашего позволения, закончу за него. Можно? — вопрос относился то ли к разрешению закурить сигарету, которую Гюрза пальчиком достала из пачки, то ли к недосказанной истории.

Подполковник разрешил и то и другое. Гюрза, сделав упор на том, что они по горячим следам раскрыли угон, вернули машину владельцу, задержали двух разборщиков краденых машин, довела до конца повествование. И если эту историю правильно истолковать, то получается — его, Григорцева, обученный всем оперативным премудростям подчиненный решил проявить инициативу, потому что любое промедление было равносильно отказу от задержания. А Гюрза просто случилась рядом. Стечение обстоятельств. Как и то, что Тенгиза упустил не его подчиненный. Некогда кадры было подбирать, машину могли разобрать до винтика.

— Ты меня начальству мозги пудрить не учи.

Ученый сам. Почему от меня вашу связь скрыли?

Не доверяешь мне? Думаешь, от меня на сторону уйти могло? — Дрогнувший голос свидетельствовал о том, что обида Григорцева не наигранная.

— Связь? — кокетливо переспросила Гюзель. — Василий Данилович, докладываю: связи нет, есть сотрудничество.

Григорцева ее ответ почему-то шокировал:

— Ты меня на словах не лови…

— Тогда подумай, Василий Данилович, — не дала ему договорить Юмашева, — приходишь ты в вышестоящий кабинет, — Гюрза подняла палец вверх, — а тебя, между прочим, спрашивают там, дескать, к нам в кабинеты поступают данные, что часто видят одного оперка твоего с мадам Юмашевой в разное время в разных местах. Что, у них любовь или ты их в напарники определил? И ты сразу оказываешься перед выбором: врать начальству в глаза или плодить еще одного посвященного, А не хочется ни того, ни другого. Потому что ты соврешь, начальство твое поймет это — и отношения с ним подпорчены. Тебе это надо? Нам это надо?

— А чего это ты меня по отчеству кличешь? — остановил поток слов Григориев. — Старишь меня? Или дистанцию подчеркиваешь между майором и подполковником? А как начну тебя по отчеству величать, приятно будет? Ладно, — он махнул рукой, — поигрались в конспирацию и будя. Тем более ничего путевого у вас не вышло и Марьева так и так надобно производить в почетные «глухари» и укладывать в сейф. Причем делать это незамедлительно, слышь, Виктор?

Виктор стоял до какого-то момента, как и положено провинившемуся, потом под шумок сел, и это прошло незамеченным. Сейчас, отметив, что он снова из «Белякова» стал «Виктором», согласно и грустно кивнул.

— Не думаю, — сказала Гюрза, — не думаю. Да, выход через Тенгиза на следующее звено цепочки, которая подвела бы нас к исполнителю или заказчику, накрылся медным тазом. Но мы не зря пахали. Очерчен круг, впереди замаячили тени. И потому обидно бросать все. Дожать хочется.

— А как ты спрашивала давеча — тебе это надо?

— Надо, — ответила Гюрза. — Считай, что я соскучилась среди шлюх по настоящей оперативной работе.

«Такое объяснение должно вполне устроить Григорцева», — подумал Виктор.

— Допустим, надо, — сказал подполковник, — но ведь Тенгиза вам не выловить, а ты сама сказала, что с ним оборвалась цепочка. Тыркаешься дальше до бесконечности? А ты знаешь, сколько у меня дел, и вот на нем, палец начальника отдела вытянулся в сторону Виктора, — сколько еще незакрытого, и новые «терпилы» идут один за другим, не берут отпусков, заразы, до конца следствия по депутату. Позавчера вон опять труп отрыли.

В прямом смысле отрыли. На собачьей площадке.

Пес чей-то, сволочь, вынюхал и разрыл ру… лапами. И кому поручать? Ему вот и поручили. Потому что нет у меня больше людей, нет.

— Труп на собачьей площадке, — встрял в разговор осмелевший Виктор, очень походит на несчастный случай. Может, и не будет у нас нового «глухаря».

— Ну-ка, ну-ка, это что-то новенькое по части несчастий. — Григориев потянулся за очками, нащупал их на кипе служебных бланков. Закусив дужку, с любопытством воззрился на подчиненного.

— Покойный, он — бомж, документов при нем не обнаружено, а значит, его и нет, в принципе.

Ошивался возле Витебского вокзала, пил всякую дрянь типа очистителя биохимического. Накушавшись в очередной раз, поскользнулся и грохнулся затылком о твердую поверхность, от полученной черепно-мозговой скончался. Закопали его дружки-бомжи, предали тело земле, в пьяном обалдении испугавшись, что милиция может выйти на них и пришить заранее обдуманное. Можно получить чистосердечные объяснения двух могильщиков и пятерых свидетелей. Все будут, конечно, бомжи, но ведь и покойный не депутат.