Шрифт:
А чудище зачерпнуло снег и вытерло лицо, потом руки.«Это и есть та, что искал, — понял Астафий. — Наверное, она по чёрному топит землянку».
От житейской правды мужик приободрился:
— Вот, значит, гостинец тебе. Мамку убили, а его цыганам продать хотели на ярмарке после поста.
— Кто убил? Ты? — голос у знахарки был не старым, хотя по лицу и нельзя понять, сколько ей лет.
— Нет! Вот те крест, не я! — Астафий истово перекрестился.
Знахарка посмотрела чёрными бездонными глазами, и мужик внезапно почувствовал, что ноги слабеют, а в голове появился шум как от крепкого вина. Он упал на колени и быстро заговорил:
— Сыночка сухотка поедом ест. Старух лихоманка забрала о прошлом годе, лечить некому. Слабеет малец, на ноги не встаёт. Единственный сын у меня, не погуби, помоги!
Отшельница подхватила мешок и утащила в землянку. А как вынырнула обратно, приказала:
— Что расселся? Езжай! На рассвете приду. Печь не разжигай и у ворот жди.
Мужик, ни жив ни мертв, поспешал обратно, ругая себя, что связался непонятно с кем.
***
Ночь прошла как одно мгновение. Астафий проснулся от возни в доме: жена уже подоила корову и теперь в избе кормила двух телят. Кругом стоял кислый дух опары и травяной — парного молока.
Мужик оделся потеплее, вышел за ворота. И тут же столкнулся со знахаркой.
— На, пусть жена запарит в теплой воде, — протянула та клочки какой-то соломы, а потом вошла в хату. Оставила только мать и старшую дочь, а всем остальным велела выйти.
Девчонки, как горох, ссыпались с полатей, сноровисто оделись и выскочили из избы. А потом побежали в овин, греться и досыпать на сеновале.
Знахарка сняла Сёмушку с лежанки, положила на лавку и, прощупав живот мальца, сказала то, о чем и без неё семья догадки имела: «собачья старость». После чего отдала малютку в руки оробевшей матери.
Плату гостья запросила хлебом и квашеной капустой.
Астафий, упревший в зимнем тулупе, снял его и хотел положить на лавку, да чуть не упал: бросился прямо под ноги любимец сына, щенок Уголёк. Мужик пнул пса с досады, но лекарка подхватила визжащего пёсика и строго сказала, смотря прямо в глаза Астафия:
— Пошто животину бьёшь? Она твоего мальчонку спасать будет! — и положила щенка на тулуп. Новый, купленный этой осенью, но ради сына пришлось стерпеть.
Воду грели на печке. Знахарка бросила в нее клочки соломы и велела Астафию переставить чан на пол. Мужик все исполнил. Затем из избы выгнали и его.
Женщины, по приказу гостьи распустив волосы, подошли к еле теплившейся печи. Знахарка посадила вялого Сёмушку на деревянную лопату, по которой растекалось свежее тесто, и три раза поднесла к устью, но не в горнило, где тлели угли. Сестрица придерживала малыша за плечи, а мальчик, обернутый в полотенца, от страха цепко схватился за лопату ручками и орал благим матом. Его мать на одеревеневших ногах отошла к входной двери, прикрытой рогожей, и прошептала:
— Ты что делаешь?
— Припекаю чадо Семёна, — невозмутимо пояснила знахарка.
— На что?
— Гоню из него «собачью старость».
Знахарка, стараясь перекричать вопившего Сёмушку, приказала поймать щенка, посадить в плетеную корзину и поставить за её спиной. Уголёк пытался спрятаться под бабьи юбки, но был выужен.
— Перепекла чадо Семёна, выпекла из него «собачью старость», на «собачью старость» дую и плюю, а чадо Семёна целую, — пробормотала лекарка, обернулась к плетенке и, вынув скулящего щенка, стала плевать на него и дуть. Потом, оставив собаку в покое, повернулась снова к ребенку, сидящему на лопате, поцеловала троекратно его, перемазанного в соплях и слезах.
Сомлевшего от страха полуживого мальчика окунули в тёплую бадью с настоем из соломы и, переодев во все новое, дали на руки матери. Так качала будто вновь рожденное дитя и бездумно смотрела, как знахарка выпроваживает за порог щенка: