— Иди, собака, за пашни и леса, буераки и луга, и забери с собой свою собачью старость от чада Семёна. Чтобы твоя старость не сушила чадо Семёна, не сокрушала его матушку с батюшкой.

Вскоре Сёмушка уже спал, в печке горела его старая рубашонка, а отец на радостях угощался водкой, и знахарка, сегодня чиста лицом, с белой, как у барыни, кожей, от него не отставала. Заплетающимся языком она всё твердила, что звери лучше людей, тоже божьи твари и хотят жить. А убивать их грех.

— Так ведь для пропитания! — возразил Астафий. — И, опять же, зимы лютые. Как без шубеек?

На это знахарка злобно сверкнула глазами, но промолчала.

Поблагодарив хозяйку, гостья собралась уходить. Караваи сунула за пазуху, а бочонок с капустой Астафий приладил верёвками ей за спину.

Выйдя за ворота, знахарка стала звать пёсика:

— Уголёк! Уголёк!

Девочки, сёстры Семёна, молвили, что хворостинами били и гнали щенка до самой околицы.

— Так в нём Смушкина смерть, — оправдывалась младшая из сестёр, шмыгая носом. — Батюшка приказал.

Знахарка зарычала как зверь, да так страшно, что дети кинулись от неё врассыпную, и будто вихрь ее из деревни унес в лес: вот стояла во дворе, а уже и след простыл. Еще какое-то время слышалось, как она звала щенка. Но отвечала ей лишь тишина.

***

Угольку было горько и обидно — за что побили ветками? Подумаешь, лужу в избе сделал! Так это из-за боли от хозяйского пинка.

Щенок сначала долго в испуге, спасаясь от еще недавно ласкавших его детей, бежал по лесу, пока не подкосились от усталости лапы. А потом рухнул в сугроб, едва дыша.

Через некоторое время он понял, что теперь здесь, в лесу, его дом. Под густым лапником щенок нашел брошенную лисами нору и даже оставленные куриные кости. В ней пахло гарью, видно, вороватую лисью семью выкурили из убежища охотники.

Уголёк поглодал пустые косточки и уснул. И во сне его ласково гладили по шерсти детские руки, а в мокрый нос целовали, щекотно и нежно.

Проснулся пёс от волчьего воя. Казалось бы, откуда ему, маленькому щенку, знать, кто такие волки? Но он знал. И песню помнил: «Придет серенький волчок, схватит Сёму за бочок».

Щенок чихнул от попавшей в нос лисьей шерсти и выполз наружу, двигаясь на запах снега и мороза.

Вокруг была ночь. Лунный свет искрился на пушистом белом покрывале, на ветках елей и сосен поблескивала изморозь.

Вой приближался, и скоро послышался скрип снега под сильными лапами. Волков было двое: крупная волчица и самец, с лобастой головой, немного больше и выше. Вдруг волчица остановилась, так резко, что бежавший позади волк уткнулся в ее пушистый хвост, и повернула узкую морду в сторону щенка. Угольку показалось, что она делала это очень долго, и он, пятясь назад, пополз обратно в убежище.

Скоро щенок услышал, как быстро работают мощные лапы, раскапывая нору, и услышал глухое ворчание голодных волков. Малыш понял, что всё будет как в песне, только откусят не бочок, а съедят всего его, ведь такая зубастая страшная пасть ухватит без остатка. Уголёк жалостливо заскулил, ни на что уже не надеясь. Куда его маленьким острым зубкам против таких матёрых убийц! И нет рядом ни батюшки, ни матушки, ни голосистых сестёр. Ему оставалось только пятиться, что он и делал.

Нора сужалась, но он всё ещё помещался и, на удивление, продвигался дальше, в глубь, в неизвестность. В полной темноте послышалась какая-то возня. Потом раздался грозный рык — волчица за что-то сердилась на своего спутника. И скоро все стихло.

Обессиленный от голода и страха щенок уснул, а когда проснулся, то услышал слабое попискивание и восхитительный запах молока. Так пахла мама, Уголёк ясно это помнил: тёплый мамин бок и шершавый язык, вылизывающий шкурку.