Шнайдерман полагал, что она побежала домой, руководствуясь каким-то подсознательным инстинктом, – в поисках ориентира реальности, который в ее случае мог храниться только в семье. Шнайдерман попытался представить, как она входит в этот дом. В здание, которое перестало быть ее домом, лишенное картин на стенах, полотенец на вешалках – всего, что могло бы дать Карлотте хоть какой-то ключ к пониманию того, кем она была. Там осталась лишь оболочка. Даже дети исчезли. Растерянная, испуганная, под страшным давлением, она взорвалась, как невидимый вулкан.

Приехав рано утром в дом на Кентнер-стрит, Гэри нашел ее на четвереньках в гостиной. Она была обнажена. Невидяще смотрела перед собой широко раскрытыми глазами и очень медленно дышала.

Он накрыл ее своей рубашкой, посадил в машину и помчался обратно в больницу. У нее нашли все признаки изнасилования, но она не могла говорить. В тот же день у нее диагностировали кататонический синдром, а три дня спустя поместили в психиатрическую больницу.

Доктор Вебер и Шнайдерман снова заговорили только через полгода. Но даже тогда напряжение никуда не исчезло. Шнайдерман написал ему письмо с извинениями.

Моя юность вынудила меня принять меры, которые тогда казались уместными. Я руководствовался не столько медицинскими соображениями, сколько глубокими чувствами, и теперь я понимаю, что к ним примешивались и другие мотивы. Разумеется, вы имеете полное право прекратить общение со мной. Но уверяю вас, мной движет лишь стремление выполнять торжественную клятву, которую я дал, когда ушел из Университета Западного побережья.

Шнайдерман не вернулся на восток. Он возглавил отделение государственной психиатрической больницы недалеко от Санта-Барбары. Однажды он получил короткую записку из Лос-Анджелеса.

Мой дорогой Гэри, прошу простить мое молчание. То была реакция старика, который забыл страсти и ошибки своей юности. Вы согласитесь встретиться со мной в Лос-Анджелесе? Пожалуйста, дайте мне знать.

Она была подписана доктором Вебером.

Однако через три недели доктор Вебер скончался от инсульта. Шнайдерман не пришел на похороны, потому что не смог взять отгул из-за обязанностей на работе. Он вспомнил о фотографии доктора Вебера из школьного ежегодника, нашел ее, увеличил, вставил в рамку и повесил на стену за своим столом. Однажды днем он посмотрел на нее и задумался, возможно ли найти выход из жизненных лабиринтов, и почувствовал, как по щекам текут слезы.

В течение дня Шнайдерман присматривал за отделением и помогал другим. В больнице не хватало персонала. Многим пациентам так и не поставили правильный диагноз, и Шнайдерман боролся с законодательным собранием штата за финансовую помощь и официальную реформу. Также ему на удивление быстро удалось повысить уровень безопасности. Во всей Южной Калифорнии только в его отделениях за два квартала этого года не было зарегистрировано ни одного случая изнасилования, избиения или попытки самоубийства.

Многие медсестры и персонал задавались вопросом, зачем такому блестящему молодому врачу работать в государственном учреждении.

Шнайдерман тихо постучал и открыл дверь.

– Доброе утро, Карлотта, – мягко поздоровался он.

– О, доброе утро, Гэри, – ответила она, скромно запахивая халат у горла.

На ее лице появились маленькие морщинки – вокруг глаз и в уголках губ. Но в нем чувствовалась жизненная сила. Та самая звериная, но умеренная грация. Именно это лицо тысячу раз всплывало в его снах.

– Я слышал, ты плохо спишь, – сказал он.

– Ну да, – призналась она. – Снотворное оказалось слишком слабым.

– Я пытаюсь снять тебя со снотворных, Карлотта.

– Мне становится страшно… совсем немного.

Шнайдерман улыбнулся. Он посмотрел на нее серыми, искрящимися глазами.

– Я бы хотел встретиться после завтрака, – сказал он. – Можно прогуляться по саду.

– Да. Будет здорово.

Гэри закрыл дверь. Две медсестры ему улыбнулись. Ходили слухи, что у Шнайдермана среди пациентов была любимица. Он был таким собранным, даже резким при нарушении дисциплины и его установок. Но не в палате 114-Б, Карлотты Моран, параноидальной шизофренички, – когда доктор открывал эту дверь, то сразу смягчался, от него исходило какое-то сияние, и он снова становился почти что мальчишкой, полным энтузиазма и чувства юмора.

Шнайдерман быстрым шагом направился в свой кабинет. Группа репортеров пришла осмотреть помещение. Большинство психиатров ненавидели такое вмешательство. Но Шнайдерман приветствовал и даже поощрял. Он хотел, чтобы государственная помощь психически больным людям стала общепринятым фактом.

Перед обедом он встретился с Карлоттой.

– Я получил письмо от твоей матери, – сказал Гэри.

– Да?

– С детьми все в порядке.

– Замечательно, – отозвалась женщина.

Сегодня она казалась рассеянной. Обычно в течение дня она реагировала инстинктивно, как нормальный человек. Только к вечеру она становилась такой – отстраненной, а затем испуганной.