– Она сильно за них держится, – согласился доктор Вебер.

На мгновение оба замолчали. Копошение секретарши за дверью почему-то раздражало Шнайдермана. Он понял, что начинает сказываться недосып. Это дело выводило из себя. Он пытался сдержать нетерпение. И гадал, сможет ли доктор Вебер прийти к конкретному, окончательному диагнозу.

– И что нам остается? – наконец спросил Шнайдерман.

– Мы в тупике. Она будет ходить каждый день, если попросить, но не больше.

Шнайдерман устало откинулся на спинку стула. Не глядя помешал свой кофе.

– Ей не станет ни лучше, ни хуже, – вздохнул доктор.

– Ты видел, что случилось, когда мы надавили. Суицид. А до этого – аборт. Господи. Это первоклассная игра.

– Зачем ей так сильно нужны эти иллюзии? – спросил Шнайдерман. – Я не понимаю этого свирепого упорства.

Доктор Вебер повернулся. И увидел на лице Шнайдермана тот же самый отрешенный взгляд, который часто был у него самого.

– Карлотте грозит полная регрессия, – заметил доктор Вебер. – Она использует эту восточную личность как экстремальный метод закрытия от себя.

– Да, – согласился Шнайдерман, у него начала формироваться мысль, и он говорил медленно, пока она выкристаллизовывалась.

– Желание может быть очень пугающим и сильным.

– Я не понимаю.

– О, не знаю. Но мне интересно, кто скрывается за этой восточной маской.

Доктор Вебер наклонился ближе.

– Полегче. Следите за собой. Не говорите с ней о мотивах. Не попадайтесь в эту ловушку, Гэри.

Шнайдерман отстраненно закивал, все еще размышляя, и вышел.

Он поднялся наверх, к торговым автоматам, чтобы быстро перекусить. Не хотел встречаться в главном кафе с другими ординаторами. Ему нужно было побыть одному. Мыслей так много, а времени так мало.

«Эти игры, эта размытая двусмысленность», – почти с горечью думал Шнайдерман. Доктор Вебер мог верить одновременно в двадцать различных теорий, будто медицина – какая-то гигантская шахматная партия. Несколько лет назад психиатрия казалась конкретной дисциплиной. Почти как хирургия. Врачи находили болезнь, проникали в нее и удаляли. Но теперь это направление превратилось в лабиринт, состоящий из переплетенных нитей тысячи неопределенных воспоминаний и десяти тысяч неизвестных переменных. Исследовать Карлотту Моран было все равно что зайти в компьютерный банк с миллионом проводов без опознавательных знаков, и только один из них, микроскопический дефект, мог быть причиной болезни.

Шнайдерман предвидел два варианта. В конечном счете, ее могут навсегда закрыть в психиатрической больнице против воли, как только она совершит что-нибудь гротескно зрелищное. В этом случае она будет прозябать в забытом коридоре какой-нибудь дешевой, убогой государственной лечебницы. Или же Карлотта найдет способ продолжить сеансы. С ним, потом со следующим ординатором, а затем со следующим. Пока не сдастся или что-нибудь похуже. Шнайдерман боялся лечения в несколько лет. Он почти в него не верил. Тогда пациент и врач бессмысленно обмениваются пустяками, в то время как пациент остается закрытым для какого бы то ни было значимого исследования. Был случай, когда мужчина ходил к психиатру пятнадцать лет и ничего о себе не сказал. Ему просто нужна была безопасность встреч. Шнайдерман предвидел будущее Карлотты – искалеченную личность, неспособную функционировать в реальном мире, с иллюзией, что каким-то волшебным образом доктор излечит ее одним разговором.

До нее можно как-то достучаться? До того, как она закроется от внешнего мира? До того, как эти встречи превратятся в пустышку? Сейчас Карлотта была в неустойчивом состоянии. Она слушала, она менялась, она выполняла рекомендации. Если и есть подходящий момент нанести решительный удар, то сейчас. Через четыре месяца он закончит ординатуру. Уедет обратно на Западное побережье. И уже не сможет ей помочь.

Шнайдерман выпил кофе, как лекарство, выбросил стаканчик и уверенно вернулся в свой кабинет.

«А если это правда против правил?» – подумал он.

Увидев, как Карлотта входит в кабинет, боясь самой себя, запертая в странном кошмаре, так жестоко сковавшем ее жизнь, Шнайдерман понял, что у него нет выбора.

– Добрый день, Карлотта.

– Добрый день, – достаточно холодно ответила она.

– Вам уже получше? – спросил он. – Должно быть, вчера бы были жутко напуганы.

– Теперь все хорошо, спасибо.

– Я хотел сказать, Карлотта, что мы не госпитализируем вас против воли. Мы могли бы, но это бесполезно для нас обоих. Мы не хотим контролировать вашу жизнь.

Она явно расслабилась. Но все же бросила подозрительный взгляд.

– Так что можете продолжать приходить сюда как пациент, – продолжил доктор. – Может, мы найдем способ вам помочь. Мы хотим только этого.

– Ладно. Я вам верю.

– Вы умная женщина, Карлотта. И я знаю, что вы всегда мыслите здраво.

– Я могу поступать лишь так, как считаю нужным, доктор Шнайдерман.

– Сейчас я хочу поговорить с вами здраво. Никаких вопросов и ответов.

– Как хотите, доктор.