– Почему вы не вернулись, Карлотта? – мягко спросил Шнайдерман. – Почему не говорили со мной по телефону?

Она по-прежнему не смотрела на него, вместо этого наблюдая за пчелами над садом. Солнце освещало ее лоб, придавая глазам яркий, почти серебристый оттенок. «Странно, насколько изменился цвет ее глаз», – подумал он. Иногда они могли быть черными, как уголь.

– Вы должны кое-что понять, доктор Шнайдерман, – сказала она спустя какое-то время. – Мне теперь хорошо. Нападения прекратились. У меня нет причин с вами видеться.

Очевидно, разговор с ним был ей не по душе. Карлотта лишь проявляла бытовую вежливость и надеялась, что он скоро уйдет.

– Все из-за этих двух ученых, доктор Шнайдерман, я наконец-то обрела покой. Они смогли доказать…

– Доказать?

– Да. У них есть фотографии. Они это видели, – она наконец повернулась, чтобы посмотреть на него, ее глаза сияли, почти смеялись, надсмехаясь над ним, как казалось Шнайдерману. – Вы мне не верите? Это правда! Они видели его! Его останки!

Карлотта странно на него посмотрела. Будто наслаждаясь его неудобством. Может, это месть за все те разы, когда она страдала в его кабинете.

– Карлотта, – сказал доктор, – вы понимаете, кто они? Какая у них квалификация?

– Они ученые, – упрямо ответила она.

Шнайдерман состроил рожицу.

– Вы заставляете меня чувствовать себя так, словно мы снова в кабинете, – сказала Карлотта. – Вот мы сидим, пытаемся просто пить кофе, а вы меня допрашиваете.

– Вы помните книгу, которую я вам показал? С мышами и драконами? Вот что они тут ищут. Фантазии. И вы решили, что это вам поможет?

Карлотта сдерживалась, потягивая кофе. Она отвернулась, и ветерок нежно трепал волосы у ее висков. Гэри никогда не видел ее такой мягкой и красивой.

– Это мое дело, доктор Шнайдерман, – наконец сказала она.

– А как же Джерри?

– Он не узнает.

– Вы уверены?

– Абсолютно. Они почти избавились от этой штуки.

Шнайдерман разозлился. Крафта и Механа было видно за окном гостиной. У него возникло внезапное желание вбежать и разорвать их карты и графики в клочья.

– А что Билли?

Карлотта подозрительно взглянула на доктора.

– В каком смысле?

– Что он думает об этом?

– Он полностью на их стороне. Он видел, что они сделали.

«По крайней мере, последовательность не меняется», – подумал Шнайдерман. Все они питали одно заблуждение. Он внезапно понял, что дела обстоят хуже, чем он ожидал.

Шнайдерман повернулся, чтобы посмотреть на Карлотту, но она заглядывала за сетчатую дверь, где стоял Крафт и звал ее.

– Карлотта, – сказал Шнайдерман. – Карлотта, давайте договоримся. Вы можете ходить ко мне в то же время, пока вам помогают эти двое.

Женщина отвлеченно обернулась.

– Какой в этом смысл?

– Иногда два разных врача – ну, вроде специалиста по костям и специалиста по крови – могут работать вместе.

– Нет, я не хочу.

– Вам нечего терять, Карлотта.

Крафт не сдавался. Явно желая зайти в дом, она в последний раз повернулась к Шнайдерману.

– Я в вас верила, – сказала Карлотта. – Вы это знаете. Я очень хотела в вас верить. Но становилось только хуже. Каждый раз, как вы открывали во мне что-то новое, случалось ужасное. Сколько это могло продолжаться?

– Карлотта…

– Мне надоело слышать, что все пройдет, когда мы найдем проблему. Как будто она во мне!

Шнайдерман встал. Ему хотелось схватить ее и потрясти, заставить одуматься. Он был очень неуверен в себе. Его контакт с ней был эфемерным, как тонкая нить.

В доме Крафт подошел к сетчатой двери. Он замер, когда понял, что Шнайдерман не ушел.

– Миссис Моран, – позвал Крафт, – нам нужна ваша помощь.

Карлотта положила руку на дверь. Затем обернулась, улыбнулась, но холодно, и протянула руку Шнайдерману.

– Думаю, вам пора, – тихо сказала она.

Он неуверенно улыбнулся, пожал ей руку и проследил, как она вошла внутрь. Крафт и Механ склонились над кипами свернутых в рулон планов домов и графиков, некоторые из которых изучал Билли, опершись на локти. Шнайдерман прошел по тротуару, сел в свой MG и отпустил сцепление. Автомобиль с ревом помчался по Кентнер-стрит в сторону клиники.

Доктор Вебер был зажат между дверью в свой кабинет и столом секретаря, прежде чем у него появился шанс вставить хоть слово.