— Она, наверное, тоже скучает по тебе, мужик…

— Черт, Бо! — шиплю я, прижимая его к стене. — Я не могу говорить о них, чтоб тебя! Почему просто не оставишь меня в покое?! — я отпускаю его. — Всю жизнь я был тем парнем, которому наплевать на все, кроме хоккея. Жил простой жизнью, кувыркался с малознакомыми девушками, играл в хоккей и ходил на вечеринки — вот чего придерживался. Если бы дальше так и жил, сейчас бы не чувствовал себя живым трупом31, — я закрываю глаза. — Она разрушила мою чертову жизнь. Я презираю эту суку.

Даже несмотря на всю злость на Эддисон, я никогда не буду по-настоящему считать, что она сука. Я чертовски люблю ее. Думал, что наконец обрел свое место в жизни. Теперь я знаю, что мне суждено быть всего лишь тем бабником, которым все и считают.

— Обещаю, все будет хорошо, — он кладет руку мне на плечо, опуская голову ближе. — Но прекращай. Это не выход, сам знаешь. И не можешь быть уверен, вернется ли она. Иногда так бывает.

— Она не вернется, — бормочу я.

— Не будь так уверен. И если хочешь ее, если уверен, что она та самая… ты не можешь просто сдаться. Ты не знаешь, что творится у нее в голове, Кэм. Но такое поведение, как сейчас, когда называешь ее сукой и напиваешься каждую секунду, не находясь на льду, не поможет вернуть ее, — он сильнее сжимает мое плечо. — Все будет хорошо, брат. Обещаю. Но ты должен собраться.

— Спасибо, — говорю я, не веря ни единому его слову. — Давай уйдем, пока люди не подумали, что мы парочка, у которой семейная ссора.

Он качает головой, губы изгибаются в улыбке.

— Мы оба знаем, что я бы победил.

— Да, в своих мечтах, — я начинаю идти, засунув руки в карманы.

Он, наверное, прав. Будь я Эддисон и наблюдай воочию собственное падение, я бы тоже не хотел возвращаться. Нужно взять себя в руки. Даже если она никогда не вернется, родители не так меня воспитывали.

Я поднимаю подбородок.

— Давай заключим сделку. Ты и я сделаем сегодня что-нибудь безрассудное, как в старые добрые времена. А завтра я возьму себя в руки.

Он смотрит на меня, прищурившись, как будто хочет поспорить, почему это глупая идея.

— После сегодняшнего я буду другим. Давай. Напьемся и сделаем что-нибудь безумное, — я хлопаю его по спине. — Ты же хочешь.

— Чувак… я не знаю.

— Что с тобой случилось? Ты был самым безбашенным ублюдком, которого я знал, — я тыкаю его в грудь. — Теперь весь мягкий и размякший что ли? — я киваю в сторону его рук. — Наверное, стоит свести татуировки, раз ты больше не крутой.

— Не заблуждайся, я все еще крутой, — он проводит рукой по затылку. — Просто встречаюсь с твоей сестрой.

— Какое это имеет отношение безумству? Ми не нужен мужик-тряпка.

— Ну, видишь ли, я почти уверен, что в отношениях может быть только определенный уровень безумия. А поскольку я встречаюсь с той, кто садится в машину и гоняет на скорости сорок километров в час, не моргнув глазом… кажется, наш уровень безумия уже зашкаливает.

— Давай, Бо. Одна ночь, чувак. Одна ночь, завтра я стану лучше, а ты сможешь снова стать тряпкой.

Он смотрит в небо, на мгновение застонав.

— Ладно. Но если Ми спросит, это была твоя идея.

— Брат, я бешу ее с тех пор, как она родилась. Почему должен сейчас останавливаться?

Он качает головой, но ухмыляется.

— Ладно, погнали.

Эддисон

Яркий флуоресцентный свет в аудитории режет глаза, еще больше усугубляя и без того пульсирующую головную боль. Время от времени у меня случаются мигрени, обычно вызванные стрессом, так что неудивительно, что одна из них нагрянула именно сегодня.

Я открываю ноутбук, нахожу заметки по вчерашнему домашнему заданию и достаю из сумки очки для чтения.

Хантер небрежно вваливается в аудиторию, сумка болтается на плече, и все девушки тут же приковывают к нему взгляды. Их щеки заливаются румянцем, а некоторые «случайно» роняют что-то на пол, чтобы нагнуться и поднять. Впрочем, он совершенно не замечает этого. С мрачным выражением лица направляется ко мне.

Присев рядом, он протягивает пончик.

— Прихватил лишний.

Я не пропускаю взгляды, полные злости, которые летят в мою сторону. Даже слышу, как пышногрудая брюнетка, сидящая впереди, ворчит что-то о том, что эта стерва завлекла всех парней.

Сжавшись на стуле, я украдкой смотрю на пончик. С клубничной глазурью. Не самый любимый, но я никогда не отказывалась от пончиков.

— Спасибо, — улыбаюсь я. — У тебя тут целый фан-клуб.

— Они даже не знают меня, — он расслабленно откидывается на спинку стула. — Просто думают, что я им нравлюсь.

Его слова напоминают о разговорах с Кэмом. Он всегда чувствовал, что весь кампус относится к нему как к собственности. Кэм не имел права на личную жизнь, и все всегда ожидали, что он будет парнем с постоянной улыбкой на лице.