— Не живала я в землянках, что ли? Было б тепло да сухо.

— Дом зимой можно будет перевезти. Сейчас работы в коммуне много.

Через день приехали люди описывать имущество. За писаря — бывший дьякон Аким.

— Так, значит, паря Аким, пиши, — диктовал Авдей Темников, — коров дойных — двенадцать… Записал? Телят, барокчанов, нетелей — двадцать семь… Тоже записал. Семь лошадей.

Дальше пошли овцы, свиньи, куры. Плуги, бороны, телеги.

— И это хозяйство крепкого середняка? — прочитал Иван Алексеевич опись. — Да в России такого хозяйства на трех кулаков хватит. А тут — середняк.

Коммунарам это интересно. Вон как в России живут. Там три коровы имеешь — кулак, а здесь бедняк худой.

Бывалый мужик Иван Алексеевич.

— Сколько наша забайкальская корова дает с отела? — председатель смотрит на всех с улыбкой. — Четыре литра, так шибко хорошо. А там тридцать.

Мужики слушают, но верят с трудом. Такой корове вымя-то какое надо иметь? По земле потащится.

— Зато наши кони выносливей, — не выдержал Авдей. — Не хуже дончаков. Хоть тот и картина, а упадет быстрей.

— Верно, — Лапин кивает головой. — Кони лучше. И коров бы хороших развести. То ли за одной коровой ходить, то ли за целым десятком. Сена сколько надо.

И еще один заколоченный дом появился в поселке. Большой дом, пятистенный. Дом Силы Данилыча. На нескольких подводах уехал его хозяин в коммуну. Правда — целая телега ребятишек.

— В коммунию Сила поперся, — плюнул вслед Силе Баженов, украдкой плюнул. — Быстро же тебя, Сила, голодранцы по-своему петь научили.

Не пошла Федоровна сразу в коммуну. Присматривалась, выжидала. Самой ведь все решить надо. Без промашки. Добро бы еще повременить, посмотреть, не разбежится ли коммуна, не раздерутся ли бабы из-за горшков, только беда — ждать некогда. Хозяйство рушится. От Саввы ни слуху ни духу. Мается где-то за Аргунью меж чужих людей. Взаправду все: не живи как хочется, а живи как можется.

Вот и сейчас она вошла в избу в широкой с файборой юбке, с подолом, подоткнутым за пояс. В одной руке ведро, в котором плещется на дне молоко, в другой волосяная вязка. Со вздохом — всегда мать вздыхает — села на скамейку, положила тяжелые, загрубевшие руки на обтянутые юбкой острые колени.

— О Господи, за что наказываешь рабов Своих, чем Тебя разгневали, Всевышнего?

Тяжело Степанке слушать эти вздохи.

— Может, мама, поедем смотреть коммуну? Худо нам тут будет.

Разговор этот старый. Боится мать коммуны. Не хочет понять, что здесь, в поселке, не будет для них жизни.

— Поедем, что ли, сын? Поглядим.

Удивился Степанка: неужто мать согласна?

А Степанке лишь бы ехать. В свои четырнадцать лет он еще дальше своего поселка нигде не бывал.

— Только ты покамест помалкивай.

Большое дело с утра начинать надо. Степанка с матерью выехали еще до света.

— Проситесь в коммуну. Чего смотреть-то нам, — наказывала Серафима, Саввина жена. — Это им смотреть нас надо: им же работники нужны.

Лошаденки у Федоровны ледащие, косматые. Гривы скатались. Сбруя чинитая-перечинитая. Телега скрипучая.

День выдался жаркий. Белесое небо нависло над степью. Воздух не движется, застыл, отяжелел. Лето пришло.

Перевалив хребет, пыльная дорога пошла вдоль узкой речонки, потом вдоль хребта, на уклонах которого кой-где грудились низкорослые березки и осины.

Мать догадалась захватить с собой литовку. Остановившись около прогретой солнцем речки, накосила зеленой травы, и теперь в телеге удобно лежать. Сырая трава холодит, пряно и горько пахнет. Степанка иногда спрыгивает с телеги и, сорвав веселый цветок, возвращается на место.

— Это девки любят цветы, — только и скажет мать.

Лошадей и тех разморило жарой. Они терпеливо мотают головами, идут лениво, полузакрыв глаза, вздрагивают кожей, отгоняя остервеневших паутов.

Над дальней сопкой, как вражеский дозор, появилось темное облачко. Оно осторожно выглянуло из-за вершины и, не заметив ничего опасного, стало расти. А за ним плотно, напирая друг на друга и на ходу разворачиваясь в лаву, поползли тучи. Они быстро закрыли полнеба.

Дохнуло горячим ветром. По придорожной траве, редким кустикам прошла дрожь. Вот тучи прочертила белая и стремительная полоса, и там, наверху, среди клубящейся кутерьмы, кто-то ударил по пустой железной бочке и, наклонившись над бочкой, захохотал.

— Сворачивай скорей с дороги, — велела мать. Она часто крестилась, шептала молитву. — Останавливай.

Степанка знает: нельзя в грозу по дороге ездить. Опасно. Мать рассказывала. В грозу по дорогам Бог гоняет черта. Боится черт огненных стрел. Увидит человека, спрячется за него. Дескать, жалко будет Богу убивать Своего раба. Конечно, Богу жалко Своего раба жизни лишать, но Он так говорит черту: «Не пощажу Я человека. И тебя вместе с ним. Только Я этому человеку все грехи отпущу».

Хлынул дождь, и крапивные мешки, наброшенные на плечи, быстро промокли насквозь. Вода холодными струйками бежала за ворот. Одежонка — хоть выжимай. Временами небо рушилось, заполняя долины и распадки тяжелым грохотом.