Но Сергей Громов сказал убедительно:

— Без баб какая работа? Глину месить, варить, за скотом смотреть. Без бабы, что без поганого ведра — в доме не обойтись.

Провожал первый коммунарский обоз чуть ли не весь поселок. Кто с радостью, кто с грустью.

— Старайтесь скорей да нас забирайте.

— Пусть катятся. Воздух в поселке чище будет.

— Домов-то сколько пустых остается.

— Боится коммуния на границе жить.

Обоз медленно поднимался на перевал. Старый Громов обещал после перевала остановиться на обед. Скрипели колеса, тянули шею, шумно дышали лошади. В клетках, полузакрыв глаза, томились куры, испуганно встопорщивались, вскрикивали, когда колесо наезжало на камень. Поверх узлов лежали винтовки. Хоть и мирное время, а с винтовкой всегда спокойней. Кое-где за возами шли оседланные кони. По обочине гнали скот.

Степь начинала цвести ургуем, и овцы азартно, всем скопом, бежали от цветка к цветку. Меж возов бегали подростки: и усталость их не берет. Дымили самосадом казаки. Бабы жевали серу, терпеливо дожидаясь, когда снова можно сесть на телегу.

— Надо, паря Авдей, однако, останавливать обоз? — спросил Сергей Георгиевич старшего Темникова.

— Роздых коням на хребте дадим. Сам же сказывал, — Авдей запрокинул голову, наблюдает за жаворонком, свечой взлетевшим в светлое небо.

— Надо останавливаться, как бы грех не случился, — Громов нахмурил брови. — Неужто не слышишь? Ось у кого-то горит. Проверь-ка.

Темников зашевелил ноздрями, побежал вдоль обоза.

— Стой, стой! — закричал Авдей уже в голове обоза.

Тянигус еще не кончился, но перед последним крутым подъемом дорога пошла ровней. Здесь можно, не распрягая коней, дать им короткий роздых.

— А, язви тебя! — закричал Авдей около воза Гани Чижова. — Заснул, что ли? Ось горит у тебя.

Сергей Георгиевич поспешил туда.

— Замечтался, паря, — виновато собрал Ганя на лице морщины. — Благодать-то какая.

— Мог бы перед дорогой смазать оси, — недовольно сказал старый Громов. — Полетит у тебя ось к чертовой матери, куда мы твое барахло денем?

— Дак дегтю же у меня нет, — зачастил Ганя.

Но старик слушать не стал.

— Взять у своих, коммунаров, мог бы?

— А и верно, — обрадовался Ганя. — Мог бы, мог бы.

Из трубицы заднего колеса выползла слабая струйка едкого дыма.

— Давайте снимать колесо. Северька, иди сюда. Лагушок захвати.

— Тянигус, язви его, версты три, однако, будет, — разогнулся Авдей. — Не люблю я это место.

До вершины остался крутой взлобок, саженей сто, не больше. Но тяжело достался лошадям этот подъем: потемнели от пота спины, подрагивали ноги, шумно вздымались бока. Снова дали лошадям короткий роздых. Теперь можно дать роздых и себе.

Можно закурить, сесть на обочину дороги, посмотреть на размывчатую синь далеких сопок, послушать жаворонков. Невзрачная на земле эта птичка — жаворонок. Серенькая, пугливая. А поднимется в небо да ударит песню — мать ты моя! Поет у человека душа. И радость неуемная, беспричинная, как в детстве. Человек по-настоящему счастлив бывает только весной. Осенняя радость, когда хлебом амбары наполнены, когда скот тучный, — расчетливая радость.

Звенит степь жаворонками. Добрая степь. Своя степь. Доверчиво улыбаются мужики, притихли бабы.

Спуск с перевала с груженым возом нелегкий. Оседали назад коренники; наползали хомуты на головы коней. Не дай бог — лопнет шлея, не собрать черепков. Мужики и бабы навалились на оглобли, помогали лошадям сдерживать возы. Белели узловатые пальцы, напрягались шеи.

До места добрались к обеду. Без поломок, без долгих задержек. И это казалось добрым знаменьем.

Многие приехали в эту падь впервые и жадно рассматривали новое место. Долина всем понравилась: широкая, вольная. Речки нет, но зато есть ключ. Вода в нем холодная, чистая.

Старый Громов остановил обоз и пошел вперед один. Ребятишки хотели кинуться к ручью, но их никуда не пустили, заставили замолчать. Лица взрослых строги.

Сергей Георгиевич остановился недалеко от ручья, снял казачий картуз, разгладил бороду, заговорил проникновенно.

— Хозяин, — говорил он крутым сопкам, небу, траве, — разреши мне жить здесь, всем нашим людям, животине нашей. Прими нас под свою защиту.

От возов не слышно, что говорит Сергей Георгиевич, но говорит он нужное, важное. Но вот он повернулся, надел фуражку, махнул рукой. Распрягай!

Коней распрягли быстро. Надели путы и пустили пастись на прошлогоднюю, пролежавшую зиму под снегом траву.

Ребятишки принесли из ближайшего сиверка охапки сухих веток. Развели костер. Запахло дымом, жильем. На таганках подвесили ведра с ключевой водой. Всем захотелось есть. Ведь за дорогу никто ничего не ел, хоть и собирались сделать большой привал.

— Место коммуне дали хорошее, — подсел к Северьке Леха Тумашев.

Всю дорогу Леха молчал, с обозом шел мало, брал коня, выезжал на сопки, смотрел, не отстали ли, не разбежались ли овцы, не нужна ли пастухам помощь.