Этот дом пуст.

Этот дом пуст.

или

Ну и рожа у него!

Ну и рожа у него!

или

Вот это пес.

Вот это пес.

Она говорит ему, когда я была помладше, я лежала без сна, думала о времени, о его длине, о понятии Бога, лежала и думала о том, что это может значить, жить веки вечные, каково оно, пытаться жить целую вечность на небесах, но ум у меня от такой мысли свертывался внутрь, и я полошилась.

Барт говорит, я думал, только я таким занимаюсь. Когда мне было девять или десять, я лежал без сна всю ночь, пытался представить, как это, бесконечное время в раю, ни дня, ни ночи, ни нужды, ни недостачи, ни сон не потребен, ни еда, ни тепло, ни какие другие удобства, и все-таки кажется мне, что с этим связана вся жизнь, иначе жить ни к чему, и потому пришел я к выводу, что, к херам, без толку так жить, и решил, что и пробовать не хочу.

Они входят в заброшенный батрацкий домик, и ее сражает чувство, что она здесь уже бывала. Как мир вновь и вновь придает чужим местам знакомый дух – вид холмов под определенным углом падения света или очерк дерева, какое никак не могла она видеть раньше, и все равно кажется, будто она знает это дерево по памяти, или же по памяти о сне. Смотрит, как Барт притрагивается к стене. Говорит, кажется, будто я здесь уже бывал. Она ошарашивает его взглядом.

Говорит, думаешь, когда-то, когда были моложе, мы просто увидели все это во сне, не вспоминали до сих пор?

На утренней дороге их пытается нагнать некий малый, одетый в черное. И тут она видит, что он священник, эк идет он, в спешке кренясь. Окликает их, чтоб остановились. Нагоняет в поту, утирает лоб, умоляет пойти с ним. Говорит, нанятые не явились. Печальное дело.

Она замечает, как непонятно ему, что делать с руками, и что голос его, насыщенный и глубокий, не вяжется с его фигурой.

Колли шепчет, спорить могу, он из тех липовых священников, которые шастают по дорогам, одеты в сутаны, просят подаяния, а по ночам сутаны свои стаскивают и залезают в койку ко вдовам и дочкам их, славят Господа и всех святых, пока сами им в потроха тыкаются, и откуда тебе знать, правду этот человек говорит или нет, что это не мухлеж какой у него на уме?

Барт без всяких разговоров протягивает священнику руку. Она клонится сорвать одуванчик и сдувает его ему в спину.

Колли говорит, какое ты желание загадала?

Она ему, я загадала, чтоб та вторая рука усохла.

Насылает теперь ненависть свою на Барта, тот болтает со священником, словно всегда был с ним знаком. Они рассуждают о напасти. Она слышит, что священник говорит, дерево, увешанное своими же плодами, ломает ветку, стоит прийти зиме. Величие, вот что ведет к своей же погибели. Вот что обнаружат они.

Она прикидывает, о ком это он толкует, священники только и делают, что сыплют расхожей мудростью.

Их приводят в дом трех гробов. Там двое мужчин в белых рубашках и жилетках, три женщины и мальчик. Женщина говорит тихонько, вот и померла она, Господи, пребудь с ней на небе.

Грейс пытается не смотреть на этих людей с их скорбями, мальчик бросает на нее злобный взгляд, когда она подлезает под гроб, ясеневый ящик, наполненный телом невесомого ребенка, оханье женщины с поднятием гроба. Грейс оглядывает этот дом насчет того, что тут можно украсть.

Есть в этом походе навечность, думает она. Колли не умолкает, возня с гробами – дело других людей, чего ты вообще согласилась? Она говорит, я не соглашалась, я рта не открыла ни разу. Никогда не было ей так неловко, нести гроб какого-то ребенка, которого не знала, а все вокруг на тебя смотрят. Взглядом пожирает она землю, пожирает деревья, пожирает небо, словно прося, чтоб забрали ее отсюда. Думает, как далеко до погоста? Почему Барт не спросил? И во что мы ввязались, таскать гробы чужих людей? Всякий раз, как ни глянет, видит, что мальчишка на нее пялится. Она пытается вообразить жизнь ребенка, которого несет, вообразить, как этот ребенок занят всяким-разным, но любая картинка у нее в уме – образ ее самой, или это Бран, или Финбар, выбегают за дверь, валятся наземь, сидят ревут, или же она видит, как они тягают за хвост рыжего кота, пока рыжий кот не удирает, потому что так коты себя и ведут, если их мучить, и вас предупреждали, но вы не слушали. Она прикидывает, всегда ли этот мальчишка, что ненавидит ее своим взглядом, будет помнить этого ребенка, которого она несет, но что случится, если мальчик вырастет и умрет, кто будет тогда помнить этого ребенка? Вдруг видит она, как устроена память, что память в конце концов рушится в великое забвенье, какое объемлет рано или поздно и ее саму, и всех в Блэкмаунтин, и всякого человека на земле, и одной этой мысли достаточно, чтобы лопнула у тебя голова.

Песнь-дым. Комната, темнеющая к огню в очаге. Они вернулись в дом, и она молча стоит у стены, смотрит, как они собрались, ненавидит песни, какие словно бы грезят печально из их ртов, ненавидит разговоры об их покойниках. Кто-то говорит, дорога их пройдена, такова воля Божья. Мальчик прожигает ее глазами. Она думает, чего Барт не замечает? Колли шепчет, ладно, пошли. Она пытается вперить в Барта прямой взгляд лиха, но Барт, кажется, вполне доволен. Она проскальзывает вдоль стены к двери, натыкается на тяжелые черные щипцы, накрывает их своим пиджаком, выскальзывает наружу в меркоть и прочь по тропе, прочь от этого гаденыша…

Барт кричит ей, чтоб погодила.

Колли говорит, хватай его за яйца щипцами этими, посмотрим, как оно ему понравится.

Она оборачивается и видит, как он достает из-под пиджака чайник. Принимается раскачивать его за ручку.

Вот мы парочка-то, говорит он. Можно решить, что мы это заранее задумали.

Нежно трепещет листва. Отпускает свой свет листва. Вот как отпускает листва свой свет, нашептывая скорбь тьме и завтрашнему тому же самому. Они идут по мосту, что отзвучивает жизнеспех воды. Вода переворачивает камни. Вода в бесконечном теченье уступает воде. Идут теперь узкой дорогой через дол со старыми деревьями, лиственница да ольха, думает она. Такие деревья скоро станут гробами. Она пытается не видеть, как саму ее кладут в такой ящик, но когда говоришь себе не смотреть на что-нибудь, ум не слушает и делает, что пожелает.