Барт толкует о том священнике, но она не хочет слушать.

Колли сплевывает. Чего он вечно решает все за нас, этот мотыгорукий, – хе! – я б священнику дал от ворот поворот, сказал бы, нахер тебя, святой отец, нам знатно было, пока эти двое с нами не потащились, мы свою дорогу знали.

Она думает о том, что с нею сделал взгляд того мальчика, как пролез в нее червяком, ненавистью и теперь извивается у нее под кожей, а она всего-то помочь пришла. И теперь вот тащит эти дурацкие щипцы, будто хоть кто-нибудь в ближайшем городке или какой-нибудь лудильщик на дороге их у нее купит.

Колли говорит, пристукни его ими по башке, покажи, кто тут главный.

Барт все еще толкует. Говорит, ты слыхала того священника, он вроде как умник. Рассказывал мне о печали Ахиллеса. Сказал, его одолела скорбь по другу его Патри… Патро… как уж там его звали, по другу Пату, и что Патова мать, или это Ахиллеса мать была, пришла и дала ему изысканную золотую пряжку, на которой вырезано было все красивое на земле, и он ненадолго стал счастлив, забыл о горе своем, представляешь…

Она хочет, чтобы он заткнулся с трепом про смерть и пряжки. Хочет… орет, ты заткнешься вообще? Весь этот дурацкий треп. Что ты знаешь об Ахиллесе и этом парняге Пате? Развел весь этот треп давеча – и огреб ответ, пинок по башке. Ты от него тупой стал, вот что. Это из-за тебя мы те гробы таскали. Ты меня не спросил вообще. Я за всю свою жизнь так по-дурацки себя не чувствовала ни разу. И вот же иду я, реву и тащу эти дурацкие щипцы, а даже не знаю, зачем они мне.

Она не замечала, что плачет, пока не сказала. С удовольствием смотрит, как лицо его комкается, обвисают брови и рот. Как погружается он в молчание. Вид на миг у него такой, будто он хочет сказать что-то, но никак не сообразит, рот открыт, а затем под нелепой подковой усов этих закрывается. Походка его словно бы загустела. Вдалеке надвигается что-то, какая-то неторопливая лошадь с повозкой.

Когда Барт заговаривает, ей кажется, что он не знает, быть ему мягким с ней или задиристым. Говорит, то, что я сказал давеча… я сказал, что незачем рассиживаться да надеяться, что все наладится. Надо налаживать все самому.

Например, как? говорит она. Например, как? Например, вот так? Она выходит на середину дороги, садится, складывает руки, устраивает щипцы у себя на коленях. Вперяется в приближающуюся телегу. Барт останавливается и глазеет на нее.

Брось, говорит. Уходи с дороги, а.

Пытается тащить ее за локоть.

Колли говорит, сиди, где сидишь, покажи ему, кто сильней.

Она говорит, еще раз ко мне притронешься, я тебе щипцами яйца оторву.

Всматривается в то, что катится по дороге, и понимает, что это двуколка. Уж быстрей бы подъезжала. До чего ж медленно, медленно она едет, и Грейс прикидывает, стоит ли хлопот ее бунт, прикидывает, что она в самом деле творит, эта повозка накатит и пристукнет тебя по голове.

Барт сутулится у живой изгороди, наблюдает.

Говорит, эта штука такая медленная, что мы тут всю ночь просидим.

Она видит очерк единственной лошади и двоих пассажиров. Фонарь сбоку мотается в сумерках неуверенно.

Барт говорит, бросай свою дурацкую игру и убирайся с дороги.

Она ему, иди нахер. Вечно только то и делаю, что ты мне велишь.

Медленно встает и вперяется в подъезжающую двуколку так пристально, словно весь мир сошелся в туннельный мрак и она шлет в него свою волю, решает, что докажет Барту его неправоту, или же правоту, все равно, волей своей велит экипажу остановиться. Двуколка словно бы замедляется, но все равно продолжает надвигаться на нее, и она думает, что экипаж не замедляется, а ускоряется, слышит предупреждающий крик, не Джона Барта, грохот и топот копыт и крик у нее в голове, и тут долетает еще один крик, и двуколка сбавляет скорость и, содрогаясь, останавливается. Грейс не может пошевелиться, хотя дыханье ее уже удрало в канаву. Колли орет, у тебя получилось, полоумная сучка!

Она ловит себя на том, что вперяется в лица некой пожилой пары, обряженной по-городски. В страхе своем они сидят очень неподвижно. Тяжесть, с какой ложится рука мужчины поперек груди женщины, словно бы в защиту ей, а затем он встает и смотрит на деревья по обе стороны дола, и смотрит на очерк Джона Барта в канаве, и затем выкликает, прошу вас, что б вы ни делали, не троньте нас, я дам вам то, что вам надо.

И тут она видит сама, человек, в полумраке стоящий посреди дороги с этими вот щипцами в руке… они длиною со ствол, и я вижу одно, а ты видишь другое, и мужчина этот видит ружье.

Человек мечет с размаху тяжелый камень, и она видит, как тот ударяет в дорогу со звяком – камни так не падают, и тень Барта бросается из канавы, чтоб подобрать.

Дыханье у нее сдавлено. Всю ее с головы до пят пронзает болями. Бежать и бежать, продолжая тащить щипцы. Они переходят на сиплый шаг и смотрят, как ночь смыкается вокруг них неизвестностью своей. Где они, им едва ли ведомо. Она думает, как может подобная удача просто свалиться с неба, а может, и нет, – может, ты сама создала себе свою удачу, может, Барт был прав. Они продвигаются сквозь смурнеющие деревья, и она чувствует, как Барт смотрит на нее странно, словно пытается разгадать. А затем могуче хохочет.

Говорит, ну ты и женщина, сама-то понимаешь? Ну и женщина. Качает головой, словно не понимает Грейс.

Она смотрит на него странно. Никто раньше не называл ее женщиной.

Он говорит, пиратская королева Коннахта, вот ты кто. Грейс О’Малли [47] – ха! Вот так совпаденье. Так отныне и станем мы тебя звать. Чтоб хватило наглости вытворить такое со щипцами. Боже мой.

Она не знает, куда глаза деть, а потому садится на камень и смотрит в небо.

Он говорит, вытяни руки. Вытрясает монеты в ее ладони-бабочки, вместе пересчитывают свое богатство – три фунта, десять шиллингов и два пенса.