(такой неистребимый навязчивый тревожный притягательный

так хочется попробовать зачем отказываться зачем глупое упрямство)

…Я уже почти подхожу к костру, когда слышу короткий вопль. Так взвизгивают кобылы перед тем, как пнуть нежеланного жеребца. Этот вскрик, сухой и безжизненный, сливается с похмельной вибрацией, с навязчивым запахом от костра, и я разом, без раздумий и сомнений, понимаю, что происходит. Помогать закапывать не буду, думаю я, срываясь на бег, пусть сама возится, если захочет, какой смысл — все равно он вылезет.

Я вижу ровно то, что вообразила, услышав яростный вскрик Аси. Дикий вчерашний звонок не приснился мне и не почудился. Панночка жив — в том смысле, что не лежит с раскроенным черепом в Аккае. Я ищу на его лице следы удара — но вижу лишь тень вмятины на левой стороне лба, как будто лицо Панночки сделано из опаленной, деформированной жаром резины. Из-за этого он кажется немножко ненастоящим — как будто натянул очень хорошую, но все-таки маску. Я ищу в себе страх или хотя бы удивление — и не нахожу; хозяйничающий у костра Панночка не страннее Караша с Суйлой, просто намного неприятнее. Ася — всклокоченные волосы дыбом — сжимает кулаки. Болезненно блестящие глаза, скрюченные когти, бешеный оскал — она больше похожа на гарпию, чем на человека. Бедный Панночка, думаю я, а потом смотрю на костер.

На огне булькает без крышки чайник — слишком густо, раздражающе неторопливо. Глядя, как чавкают пузыри на мутной поверхности, я наконец понимаю, что за запах не дает мне покоя. Панночка варит какао. Варит прямо в чайнике. Меня окатывает жаркой волной; я прикрываю глаза, чтобы не видеть его самодовольной рожи. Челюсти сводит судорогой.

— А вот и какао для девочек, — радостно говорит Панночка, и мне хочется ему врезать.

— Вот уж спасибо так спасибо, — говорит Ася придушенным голосом. — Вот уж удружил. Вот уж…

Натянув рукав на пальцы, она хватает чайник и на негнущихся ногах вышагивает прочь. Она успевает промаршировать с десяток шагов — потом гнев пересиливает аккуратность, и она в бешенстве выплескивает какао, обдав розовато-коричневой струей куст жимолости. От куста валит пар.

— Врываются на пиры, хватают пищу или испражняются в нее… — задумчиво бормочу я и тут же думаю: а я точно уже протрезвела?

— Довольна? — выкрикивает Ася через плечо, и я не сразу понимаю, что это мне. — Поиграла с телефоном, фоточки посмотрела?

Я теряю дар речи, а Ася уже бежит дальше, к ручью, лишь на секунду притормозив, чтобы содрать основательную бороду лишайника с ветки.

— Очень хочется кофе, а чайник у нас один, — дружелюбно объясняю я онемевшему Панночке.

— Вы не в том положении, чтобы разбрасываться продуктами, — хмуро отвечает он.

Краем сознания отмечаю это «вы»: то ли он все про себя знает, то ли до сих пор не понимает ничего. Слегка развожу руками: я бы тоже предпочла, чтобы Ася выпила какао. Наверное, сейчас это единственный способ впихнуть в нее какие-нибудь калории.

Панночка с недоумением прислушивается к ритмичному металлическому шорканью, что доносится со стороны ручья: Ася отдраивает чайник.

— Оно пригорает, — говорю я. — Какао. Присыхает по краям, не так просто потом отмыть — только замачивать.

— Правда? — удивляется Панночка. — Я не знал.

Вообще-то не очень красиво с Асиной стороны — сбежать и бросить меня вести светскую беседу с мертвецом. Ее, между прочим, мертвецом. Чтобы потянуть время, я подсовываю в огонь пару веток; собравшись с духом, поднимаю глаза на Панночку и тут же быстро отвожу взгляд. Однажды заметив темную вмятину на его лбу, я не могу перестать смотреть на нее, а это неприятно. Даже стыдно. Поглядывая исподтишка, я пытаюсь разобрать, есть ли на Панночке следы земли с Санькиной лопаты. Джинсы обляпаны грязью по колено — он что, шел пешком? А в остальном — просто уже несвежая, подернутая пылью и сажей одежда. Может, и не было на нем земли. А может, отряхнулся. Сидит теперь, посматривает мне за спину — между деревьями видно, как возится у ручья Ася.

— Как там Саня поживает? — принужденно спрашиваю я.

— Александр поступил со мной довольно странно, — чопорно отвечает Панночка, и я не решаюсь расспрашивать, как именно. Я неопределенно, но сочувственно мычу, размышляя, как бы половчее спросить, как он вообще здесь оказался — без Саньки и, кажется, без коня. Но тут Панночка заговаривает сам. — Я даже не знал, куда идти, как ее искать, — обиженно говорит он. — Хорошо вот, до вас дозвонился…

Я опять мычу: просто не понимаю, как реагировать на это будничное «дозвонился» и что я вообще могу сказать дважды мертвецу. От неловкости я смотрю в костер. Огонь. Мобильник, со звоном летящий в огонь. Ася с визгом швыряет мобильник в огонь…

— Зачем вы за ней гоняетесь? — спрашиваю я. Глупый, наверное, вопрос, но брови Панночки вдруг поднимаются в печальном удивлении, а глаза теряют фокус, как будто зрение мешает искать ответ на сложную задачку. Он что, не знает?!

— Наверное, мне надо, чтобы она меня спасла, — наконец медленно говорит Панночка, и я слышу крошечный вопросительный знак.

— Довольно неудачный выбор спасателя, — фыркаю я. — Она же вас… ну… — Кажется, я краснею.

— Ну, это она просто сердится, — добродушно отмахивается Панночка. Я громко хмыкаю, и Панночка сникает. Металлического скрежета у ручья больше не слышно (то ли Ася отдраила чайник, то ли отчаялась), и Панночка бросает тревожный взгляд мне за спину. — Я не могу без нее, — дрожащим голосом выговаривает он, и я понимаю, что это не преувеличение и не метафора: он правда не может, в самом буквальном смысле. — Я должен искать ее, — говорит Панночка, и его заросший белобрысой щетиной подбородок начинает трястись. — Иначе умру, наверное.