Ветер налегает на спину ледяными ладонями, как великан на тугую дверь, и кажется, еще немного — и я со скрипом сдвинусь с места. Откроюсь под этим давлением, и холод проникнет в меня навсегда. Град лупит даже через резину и сугробами собирается в складках химзащиты. Грохочет так, что больно ушам, — капюшон усиливает звук, превращая удары ледышек в грохот водопадов, сорвавшихся камней, миллионов гудящих вразнобой бубнов. Но это не страшно. Теперь, когда кони стоят попами к ветру, это не страшно, просто очень неприятно. Теперь мы переждем заряд. Пронесет. Я не могу сказать об этом Асе — не докричусь, — и поэтому только неестественно широко улыбаюсь ей. Она выдавливает в ответ тень улыбки и застывает, отрешенно глядя перед собой и подшмыгивая носом.

Мы стоим так минут пять. Постепенно удары перестают быть болезненными, становятся больше похожи на толчки, прикосновение, шуршание. Ветер больше не пытается выпихнуть меня из седла — теперь это всего лишь равномерный холодный нажим, вполне терпимый. Кажется, даже немного светлеет; похоже, тучу почти пронесло. Если повезет — проскочим перевал до того, как придет следующая. Я машу Асе: поехали, — и разворачиваюсь.

И понимаю, что — не пронесло.

Мы по-прежнему в туче. Ее передний, набитый льдом край прошел через нас и сквозь нас и унесся к ущелью, но нутро распухло от снега. Я больше не вижу ни лысой вершинки, ни края плато, за которым вот-вот должна открыться неведомая долина. В мире не осталось ничего, кроме белого колючего месива, в котором едва видны уши Караша.

Приходится пинать, приходится замахиваться чомбуром, даже огреть пару раз Караша по заснеженной заднице, — и все время контролировать повод, чтобы конь не развернулся незаметно и не побрел назад, в тепло, к знакомым полянам. Что ж, хотя бы не холодно — от постоянных мелких стычек я даже слегка вспотела под курткой. Но я теряю силы. Дышать по-прежнему нечем — кажется, что ветер, попадая в легкие, выбивает из них остатки кислорода. Я слабею, а ни просвета в буране, ни признаков спуска не видно — и может не появиться еще долго. Я уже не чувствую толком ни рук, ни лица.

Как глупо, думаю я. Как глупо. Запугивая Асю два дня — вечность — назад, я забыла рассказать о таком варианте: незнакомый перевал. Ни намека на тропу. Буран.

Я снова думаю: может, сюда было нельзя. Может, пока не поздно, надо перестать бороться. Я прекращаю подгонять Караша, и он тут же разворачивается боком к ветру. Теперь, когда капюшон загораживает мокрое лицо от ветра, оно начинает гореть. Ася, поймав мой взгляд, делает вопросительные глаза.

— Смотрю, может, вернуться… По своим следам! — кричу я. Добавляю мысленно: пока их видно.

Глаза Аси становятся огромными, и она мотает головой — равномерно, как болванчик. «Нет-нет-нет-нет», — шевелятся ее губы. Я дергаю плечом и смотрю ей за спину, на полосу взрытого снега, оставленную конями. Буквально в метре за Суйлой у следов уже плавные, затертые края. Плохо дело.

Ася перестает мотать головой.

— Нельзя назад! — она корчит гримасы, будто мимикой хочет передать мысль, слишком сложную, чтобы ее выкрикивать. Упрямство, страх, отчаяние. Недобрый огонек фанатичного вдохновения. — Испытание! — орет она. — Чтобы выбраться!

— Да и хрен с ним! — надсаживаюсь я. Сейчас Асины проблемы со словами не кажутся мне важными. — Потом разберемся!

— Нельзя! Не пройду — съедят!

Черт знает, о чем это она. Я раздраженно взмахиваю рукой — жест не закончен, но очевиден: постучать по лбу. Лицо Аси захлопывается, теряя всякое выражение.

— Мне нельзя назад! — произносит Ася. Я читаю ее слова по губам, и я колеблюсь. Пытаюсь вспомнить карту и фотографии. Прикидываю, сколько пройдено. Не уверена — но, кажется, слишком много. Не уверена — но, кажется, вперед уже ближе, чем назад… Я вытираю лицо — суше оно не становится, я просто размазываю ледяные капли ровным слоем. Шмыгаю носом — течет, как из шланга, от холода с ветром у меня всегда течет из носа, как у хилого детсадовца… Знать бы точно, сколько мы прошли, — но я давно потеряла чувство времени, а солнца в этом белесом месиве не существует.

Но, кажется, мы и правда уже слишком далеко, и не важно, испытание это или нам просто крупно не повезло с погодой.

— Ладно, поехали, — говорю я вполголоса, но Ася понимает, и ее измученное лицо на миг освещается. Радость. Благодарность. Идиотка. Испытание ей…

…Теперь больше замерзает левая щека. Ветер меняет направление — или Караш отклоняется в сторону, чтобы не дуло прямо в морду? Надо посмотреть, изгибается ли цепочка следов или все-таки идет по прямой. Парализующий холод уже пробрался под одежду, и я едва заставляю себя оглянуться.

Не желая верить глазам, я отодвигаю капюшон, чтобы не закрывал обзор, озираюсь через другое плечо — и наконец увиденное доходит до сознания. Сердце кувырком летит в желудок, а потом скользким комом взлетает в горло и принимается вибрировать в нем, как обезумевшая от ужаса птица.

Аси нет.

На мгновение мелькает дикая мысль: снова сбежала, идиотка, невменько, — и тут же исчезает. Я знаю, что Ася не исчезала нарочно. Здесь и сейчас она ничего не может сделать нарочно. Она просто не заметила, что Суйла повернул. Может, отключилась от холода. Или думала, что конь послушно идет следом, и доверяла ему, даже потеряв меня из виду. Я уже видела такое, ловила таких отставших, но тогда были — знакомые места, группа, напарники… Я понимаю, что сейчас разрыдаюсь, и больно закусываю щеки изнутри.