(я лечу

смотри я лечу теперь неважно)

одолеваю остаток расстояния.

Под ногами твердая, неподвижная, поросшая травой земля. В последнем прыжке меня разворачивает к скалам. Несколько мгновений я смотрю на них, охваченная тоской, а потом скользящими шагами иду прочь. Я боюсь отрывать от земли ноги, боюсь потерять равновесие, боюсь, что потеряю сознание, — сердце колотится так сильно, что от его ударов темнеет в глазах. Надо торопиться — не знаю зачем, но я страшно боюсь опоздать и в то же время понимаю, что уже опоздала, и ничем не отогнать это возникшее из ниоткуда чувство необратимости.

Я, наверное, все-таки отключаюсь, потому что со следующим шагом обнаруживаю себя уже посреди ручья, балансирующей на выступающем из воды камне. Сознание появляется разом и целиком, на несколько мгновений опередив включение фильтров. Я вижу каждый блик и пузырик в воде, мимолетно наслаждаюсь ее прозрачностью и ощущаю ее прохладную влагу. Слышу звонкое журчание каждой струйки, и как переступает с ноги на ногу Суйла, и как жует Караш. Чую запах примятой травы, навоза в свежей куче, влажного мха, остатков карри, испачкавших лист манжетки, пока я мыла посуду, чую стебель дягиля, сочно хрустнувшего под ногой, и черные клубы едкого дыма, валящего от костра…

Может, пакет какой-нибудь решила сжечь, уговариваю я себя на ходу. Бутылку пластиковую. Может, мокрый носок уронила или сапог — точно, хотела досушить сапоги и подпалила, дура, поэтому воняет резиной, и как она теперь без сапог, кажется, у меня был скотч… Я почти бегу, и вода из переполненного чайника — когда только успела схватить — ледяными шлепками выплескивается мне на штаны. Я знаю, что скотч не нужен — не поможет, теперь ничего не поможет.

Но все-таки бегу.

…Маленькие языки пламени облизывают резину. Черный, непроницаемый дым поднимается к Асе, но она не пытается отодвинуться, даже не морщится — просто смотрит в костер. Лицо куклы плавится, превращается в кипящую черную жидкость. Пламя жадно лакает из луж ее глаз, и остатки одежек взлетают хлопьями пепла, легкими, как перышки.

Я думаю: ну вот, я ведь мечтала, чтобы она заткнулась. Почему же так хочется заплакать?

9

Обработанная кожа может не разлагаться десятки лет. Караш сопровождает в подземный мир и помогает в возвращении души. При падении у Караша изломалась спина, и он удержался только в коже, как в мешке, поэтому его называют тонкотуловищным. У саспыги цепкие лапки и легкое тело, поэтому она может ходить по самым крутым склонам.

Жирная сажа забилась в каждую пору, каждую складочку, глаза опухли и сощурились от дыма, голова тоскливо поникла, и теперь Ася выглядит не как Ася, а как древняя алтайская старушка, сморщенная и сгорбленная. Мне хочется, чтобы она умылась. Мне хочется оттащить ее к ручью и самой оттирать ее щеки, плескать ледяной водой, пока Ася не вынырнет из-под этой маски обратно. Трясти ее за плечи, пока не скажет хоть что-нибудь, а потом трясти снова, пока глаза не станут осмысленными, пока не начнет огрызаться и приставать с неприятными вопросами. Схватить за руки и держать, чтобы перестала в кровь раздирать себя ногтями, прекратила колупаться…

Вместо этого я тихо спрашиваю:

— Зачем?

Получается почти жалобно. Бессмысленно жалобно: я знаю, что она не ответит. Она пожимает ссутуленными плечами, и я уверена: это все, что я теперь могу получить. Но Ася все-таки открывает рот:

— А смысл ее с собой таскать? Только мешает в кармане. — У меня, наверное, изумленный вид. Ася смеется: — Ты так смотришь, будто она волшебная. Уж не знаю, что ты вообразила, но это только кусок горелой резины. Ты ведь знаешь, что это даже не моя кукла, а просто похожая? Скажи, что знаешь, а то мне не по себе уже. Тебе еще дорогу искать, для этого здравый ум, наверное, нужен…

Я встряхиваю головой, отгоняя наваждение. И правда — что я вообразила?

Ася осторожно вынимает из моей руки чайник, принимается пристраивать его над огнем, и ее рука дергается. Вода расплескивается по горящим веткам, с шипением взбивая тучи пара и воняющей резиной золы. Ася кашляет, смахивает с рукавов крупные хлопья пепла. Они похожи на перышки, думаю я. А ведь она меня почти убедила. Так хотелось поверить, что все в порядке.

Она стряхивает пепел с волос, и ее рука снова дрожит, крупно, как шкура нервного коня — коня, который точно знает, что его могут съесть. Не делать резких движений… Но когда Ася заговаривает, ее голос звучит почти светски.

— И как тебе скалы? — спрашивает она, внимательно рассматривая чайник. Я вспоминаю про скалы, и мне становится совсем плохо. Объясняю себе: это потому, что очень хотелось туда залезть, а не вышло. Только поэтому.

— Так себе, — отмахиваюсь я. Ася бросает на меня быстрый взгляд, и я принимаюсь тараторить: — Ничего, завтра выйдем под Альбаган, там такие виды, челюсть падает. Там озера видно сверху, одно прямо на горе, как ступенька, и всегда синее, такого насыщенного индиго, а мимо пойдем — там есть камень, я тебе покажу, весь в кустах багульника, он в тени, позже обычного цветет, как раз сейчас… А потом…

— Тебе болтать об этом нравится даже больше, чем самой смотреть, да? — перебивает Ася. Вот ведь, думаю, сожгла чертову куклу, а не помогло. — Ничего, я понимаю, — говорит Ася и кивает, кивает. — Хочется прикрыться, да? А то в щели сквозит.

Я устало опускаю веки, и под ними дрожит разъедающее разум марево вокруг скал. Наверное, оно и правда поднимается из щелей между неплотно лежащими камнями, просачивается из пропасти. Наверное, когда-то эти столбы поднимались до самого неба, иначе откуда бы взялось столько обломков, чтобы заполнить целую бездну. Ася, бедная, до сих пор воображает, что это всего лишь сквозняк…