Может быть, если я еще раз поем мяса саспыги, мне будет легче.

Может, я даже перестану видеть Асины пальцы, скребущие по камню.

Но, думаю, у Саньки другие заботы. Вот землю вокруг деревни из-за туристического бума скупают — это да, это его волнует: скотину пасти становится негде, да и с дровами все сложнее…

— …и, главное, слышь, она ведь здоровая, кто как говорит, но не меньше козла размером, — говорит тем временем Санька. — Ее же всего по кусочку нужно, на всех хватит. Я слыхал, его вообще много нельзя есть, крыша съедет. А помаленьку — это же… Я знаешь что думаю? — Санька понижает голос, хотя вокруг на десятки километров никого нет. — Я ее закопчу — ну вот как маралятину — и отправлю… у меня два другана там, — ну, ты поняла, — мы с одним за одной партой сидели… Им-то вообще надо… Как ты думаешь, выйдет? Послать-то? Поди, пропустят?

Я деревянно наклоняюсь и треплю шею Караша, чтобы скрыть лицо.

— Не знаю, Сань, — бормочу я. — Не разбираюсь в этом.

Зря прячусь — Санька на меня не смотрит. Санька загорелся.

— Я вот думаю, поди пропустят, — оживленно говорит он. — Продукты ведь можно в посылки класть, мало ли, может, я говядины насолил, кто там разберет, правда?

— Наверное. — Я закусываю губу. — Только вряд ли им это поможет.

— Удача-то не поможет? Шутишь?

— Я слышала, освобождение от печалей. Не удача.

— Разве это не одно и то же? — Я отрицательно мычу. — Да ну, — отмахивается Санька. — Если тебе по жизни везет, то и печалиться не о чем, что, скажешь, не так?

Мне вдруг хочется спросить, сколько Саньке лет, и я прикусываю язык.

— Смотри! — хриплым шепотом орет Санька. — На два часа, рядом со снежником, ну же!

Я смотрю изо всех сил, но так, чтобы вовремя моргнуть: важно не смотреть на бошку, а то сплохеет. Но до осыпи, на которую показывает Санька, не меньше километра. Смешно даже надеяться заметить на таком расстоянии серое на сером, но я смотрю. Сумрачное пятно скользит по камням, но оно слишком темное и слишком близкое, и быстро становится понятно, что это всего лишь тень птицы. Я мигаю от света, и на фоне гольца плывут красно-зеленые светящиеся пятна. Это все движение, которое я могу увидеть.

Санька в нетерпении привстает на стременах. Его азарт передается Бобику, и тот дергается и рывками поджимает зад, готовый сорваться галопом неведомо куда. Проблема в том, что напрямую здесь не то что галопом — самым тихим шагом не пройти. Я лихорадочно рассматриваю склон, выискивая среди курумника и можжевеловых зарослей хотя бы намек на проход. Кошусь на Саньку — тот тоже шарит взглядом среди камней, то и дело вскидывая глаза наверх, туда, где движется невидимая для меня тень. Почти беззвучно шевелит губами:

— Если туда… потом вбок двинуть… Ах ты, сука, ушла! — с досадой восклицает он. Дышит часто, как загнанный, на посеревшей коже проступили мелкие капельки пота, черные волосы прилипли ко лбу. Санька оборачивается ко мне, и в его широко раскрытых глазах плещется изумление. — Видала, какая здоровая? — хрипло шепчет он. — Да она с коня! Это прикинь сколько мяса… — Несколько мгновений он смотрит в никуда, потом встряхивается. Становится деловито-оживленным. — Половину спокойно загнать можно, все равно всем хватит. Говорят, за нее бешеное бабло платят те, кто понимает. — Я пытаюсь возразить, и он широко поводит рукой: — Да ты не бойся, я с тобой поделюсь, все по-честному. Дядька мой одного мужика знает, он мне его телефон даст…

Я вспоминаю, как Сыч говорил о каком-то человечке с телефончиком, и подспудная мысль, которую я никак не могу поймать, заставляет меня спросить:

— А кстати, как он поживает, дядька твой? Что-то я его сто лет не видела…

— И не увидишь! — усмехается Санька. — Он нынче большой человек стал, если даже вдруг захочет сюда подняться, его вертушкой забросят, жопу об седло сбивать не придется.

— Как-то не слишком весело звучит, — говорю я, и Санька пожимает плечами: а кто тут говорит о веселье? — И насколько он большой человек? Чем вообще занимается?

— Чем надо, — отрезает Санька и отводит глаза. — Ты только не думай, он с нами всегда — на праздники там заехать или помочь чем. Но о своих делах не болтает, и я не буду.

Ну да. Мы тут охотимся на саспыгу и поэтому не вдаемся в детали. Я начинаю злиться:

— А что так? Боишься собственного дядьки? Или стесняешься?

— Да иди ты… — заводится Санька.

У меня вдруг темнеет в глазах, а седло подо мной плывет, будто Караш потерял равновесие и валится набок. Я рывком перевешиваюсь на другую сторону, и Караш торопливо переступает с ноги на ногу, восстанавливая равновесие.

— Слушай! — хрипло говорит Санька.

— Да слушаю я, ты расскажи толком…

Санька вытягивается в седле, сосредоточенно приопустив веки, погруженный в себя.

— Вот опять, слышишь? — шепотом говорит он. Я слышу, и волоски на моем теле становятся дыбом.

Как нарочно, ветер стихает, и тишина накрывает склон ватным одеялом, тишина такая густая, что я сглатываю, думая, что заложило уши, а потом понимаю: надо проснуться, скорее проснуться, я не могу дышать, надо выбраться отсюда проснись