Дело было не только в сухом приеме. По рассказам профессора, московский коллега был весьма рафинированным господином с академической родословной — и папа доцента был доцентом, а дед уж точно — приват-доцентом, поэтому странный стиль собеседника, подчеркнуто свойский, грубовато-простецкий, производил непонятное впечатление. Было в нем нечто чужое, заемное, словно надел на себя человек взятую напрокат одежду. «Зачем понадобилось сдирать с себя кожу, менять потомственный тенорок и разговаривать на басах? Что все это значит?» — думал Владимир.

Приятней прошло посещение печатного органа, пригревшего беднягу Пилецкого. Владимир долго плутал по зданию, пока отыскал нужную комнату, в которой сидело два человека, один — средних лет, другой — пожилой. Тот, что помоложе, был тем, кого он искал.

— О, дары юга! — воскликнул он с живостью, вертя бутылку в разные стороны, точно исследуя содержимое. — Садитесь, сейчас я прочту письмо.

Он быстренько пробежал листок и, сверкнув дегтярными хитрыми глазками, сказал понимающе:

— Томится духом… — Подмигнув пожилому, он пояснил: — Волнуется в связи с переменами…

— И этот — туда же… — вздохнул пожилой.

То был подержанный брюнет с сединою, с сивой щетиной на подбородке. Окинув Владимира опытным взглядом много повидавшей совы, он спросил:

— Вы сослуживец Пилецкого?

— Нет, но мы — одного с ним цеха, — ответил Владимир.

— Значит, из наших? — усмехнулся пожилой человек.

Разговорились, и между делом Владимир рассказал о себе, о своих намерениях и прожектах.

— «Им овладело беспокойство», — прокомментировал знакомый Пилецкого.

Владимир согласился:

— Пожалуй, вы правы. Чем больше вдумываешься, тем понятнее, что я затеял передислокацию не оттого, что мне там худо, а оттого, что слишком уютно. Незаметно выработался свой ритм, в какой-то степени убаюкивающий. Иной раз кажется, что живешь под милую колыбельную песенку.

Он говорил, не вполне понимая, с чет это он так доверителен, даже интимен с почти незнакомыми, впервые встреченными людьми. И все же инстинктивно он чувствовал, что это единственно верный тон, если уж он говорит о себе. Чем еще оправдать внимание двух столичных аборигенов, пробивших дорогу своими перьями, к никому не ведомому провинциалу с не обсохшим на губах молоком? Владимиру долго еще предстояло преувеличивать роль и значение всех людей с московской пропиской.

Знакомый Пилецкого слушал, посмеиваясь, а пожилой журналист поглядывал словно из некоего далека. Один раз Владимиру показалось, что собеседник устало дремлет, но тут же он понял свою ошибку, встретясь с прицельным совиным оком.

За день до возвращения на Центральном телеграфе Владимир неожиданно столкнулся с Анечкой.

— Однако ж! — воскликнул он чуть театрально. — В Москве да встретиться! Просто чудо!..

На сей раз Анечка не ответила привычной улыбкой, только кивнула.

Он спросил ее:

— Когда же назад?

— Я задерживаюсь, Володя, — сказала Анечка, и он почувствовал, что продолжать разговор ей не хочется.

Все же он спросил:

— Ничего не нужно передать Маркуше? Послезавтра я еду…

— Я написала, — ответила Анечка.

Они простились. От этой встречи остался неприятный осадок. Почему-то было не по себе. Точно Анечка отказалась не от его услуг, а от него самого.

Дурное настроение лишь усугубилось после его звонка доценту. Тот сказал, что не может сильно порадовать — положение весьма х р е н о в а т о е. Одним словом, речь может идти лишь о заочной аспирантуре. Ежели молодой гасконец останется на солнечном юге, его зачисление вероятно. Но, коли он твердо вознамерился стать москвичом, предстоит позаботиться о предварительном трудоустройстве.

Это был, как говаривал в таких случаях Эдик Шерешевский, п о л н ы й б е к а р. Непонятно, на что теперь можно рассчитывать. И тут он вспомнил о старом знакомом отца.

Лишь в состоянии полной растерянности можно было набрать этот номер, который он записал для того, чтоб ненароком не обидеть отца. Старый знакомый оказался дома и попросил его з а г л я н у т ь. В тот же вечер Владимир к нему отправился.

Он не без труда разыскал дом-ветеран на Разгуляе, поднялся по грязноватой лестнице, остановился перед дверью, украшенной почтовыми ящиками, и четырежды позвонил. Долгое время было тихо, потом послышались шаркающие шаги, дверь открылась, немолодая женщина в шлепанцах провела Владимира по коридору, ввела его в комнату. Он только ахнул в кресле сидел пожилой журналист.

Когда Владимир возвращался домой — путь до Хохловского был не близкий, — он все прокручивал, виток за витком, цепочку событий и совпадений и находил в ней нечто фатальное.

В самом деле, не окажись доцент столь бронированным молодцом, не возникла бы необходимость в звонке, которому он не придавал значения. Не уйди на вполне заслуженный отдых заведующий корреспондентской сетью, не явись неведомый миру Чуйко, не будь Пилецкий таким паникером, не было б никакой нужды посетить редакцию почтенного органа. А войди он в нужную ему комнату на пять минут раньше или позже, не столкнулся бы он со старым газетчиком, который забрел в нее п о п у т и (это выяснилось из дальнейшей беседы). Между тем Владимир был твердо уверен, что все решила дневная встреча, а не давнее знакомство отца.