По поручению Духовитова Владимир поблагодарил Ротова.

«Верный друг нашей газеты (разрешите именно так вас назвать)! Ваши письма — лучшее оправдание нашей неутомимой деятельности по искоренению недостатков. В Ваших письмах мы черпаем вдохновение и свидетельство, что живем недаром. Они вливают в нас новые силы и поддерживают в нелегком труде. Вы правы, встреча с таким киоскером способна на какое-то время подрубить крылья. Он так обленился, что ему уже тяжело написать «ушел на базу», его хватает на одно лишь слово «ушел». Спрашивается, зачем мы работаем, пишем, выпускаем наш орган, если этот безответственный лодырь встает на нашем пути к читателю? Но мы преодолеваем сомнения, мы вновь поднимаем свои перья, вновь устремляемся к нашим столам, не поддаваясь минутной слабости. Я рад сообщить вам, что наше выступление не прошло бесследно — киоскеру строго указано».

— О наших сомнениях могли бы не писать, — сказал Духовитов, ставя свою подпись.

— Пусть он видит, что даже и нам ничто человеческое не чуждо, — возразил Владимир. — Это сближает.

Обратился к Владимиру и Малинин. Пришел очередной пакет от бескорыстного стихотворца. То было длинное стихотворение — взволнованный диалог между юношей, сломленным разлукой с любимой, и автором, терпеливо внушавшим, что только самозабвенный труд на благо людей поможет нытику. Жизнь — это счастье, данное в долг. Этот долг необходимо вернуть.

Мысли поэта, как обычно, возражений не вызывали, но стойкое пренебрежение к рифме и все та же путаница с размером снижали общее впечатление.

Владимир вновь выручил сослуживца. В своем письме он отметил, что за последнее время автор вырос и набирает силу. Важность поднятых им вопросов бесспорна, что выгодно его отличает от многих собратьев по перу. Осталось преодолеть отставание в вопросах формы. Это можно сделать, а как это сделать, учит сам поэт — «самозабвенно трудясь». К этой плодотворной позиции ничего не остается добавить.

Малинин долго благодарил, сказал Владимиру, что он прогрессирует ничуть не меньше, чем автор стихов. Они расстались, довольные друг другом.

Безусловно, важным был визит к профессору, у которого Владимир защищал диплом. Профессор посулил ему дать письмо к московскому коллеге, тому самому, с кем Владимиру предстояло встретиться на предмет поступления в аспирантуру. К профессору Владимир относился почтительно, что в ту пору с ним случалось не часто: правила игры пиетет исключали. Но профессор завоевал уважение. Во-первых, он очень много знал; во-вторых, явно отличал Владимира, что свидетельствовало в его пользу. Владимир называл его про себя стариком, хотя Станиславу Ильичу Ордынцеву было немногим больше пятидесяти и он всего год назад как женился на своей недавней студентке. Это событие не прошло незамеченным и в течение, по крайней мере, двух месяцев обсуждалось достаточно интенсивно.

Жил он на тихой улице в старом доме. И в квартире его был этот запах ветшающего и рассохшегося — он шел от мебели, от книжных полок, от скрипучих, стершихся половиц. Несмотря на жаркий ослепительный день, в комнатах было темно и прохладно, защищающие от солнца шторы были плотно сдвинуты, лишь слегка колебались, когда по ним пробегал ветерок. На древних креслах белели чехлы. От всего этого — от недостатка света, от чехлов, от старых переплетов на полках, тускло блестевших бронзовыми буквами, — казалось, что снаружи не полдень, а сумерки.

Владимира ожидал конверт с обещанным письмом к москвичу.

— Когда-то мы были с ним хороши, — сказал Ордынцев, — и отношения были теплыми, и мнение мое для него что-то значило. Будем же уповать на то, что он вас встретит с должным вниманием. Рекомендую я вас со спокойной душой. Человек вы способный, с живым умом.

«Слишком живым», — вздохнул про себя молодой гость, слушая, как говорит хозяин — негромко, подчеркнуто неторопливо. От такой подачи каждое слово обретает значительность и вес. «Умный не частит», — подумал Владимир, с грустью понимая, что такой стиль общения ему пока еще не доступен, — возраст быстро даст себя знать.

Вошла жена профессора с подносом в руках, черным, в затейливых цветных узорах. На подносе стояли две чашки с чаем и тарелочка с галетами.

— Угощайтесь, пожалуйста, — сказала она, ставя на стол чашки и блюдца.

У нее был низкий голос, а сама она была долговяза, угловата, передвигалась с опаской, точно боясь задеть кого-либо или стукнуться невзначай. Собственный рост ее стеснял, она превосходила им мужа, хотя сам Ордынцев был крупным мужчиной.

— Благодарю вас, — сказал Владимир, — у вас очень гостеприимный дом.

Профессорша была старше Владимира на год, может быть, на два, он к ней обратился на «вы» с некоторым напряжением. Возможно, что-то она почувствовала — вдруг покраснела, заспешила и, неловко кивнув, вышла из комнаты.

Станислав Ильич проводил ее ласковым взором.

— Молода еще, — сказал он с улыбкой.

Они выпили по чашечке чаю, и Владимир поднялся.

— Что ж, в добрый час, — сказал профессор, — молодой человек должен себя испытывать. И судьбу свою — также. Перебирать возможности. Ему нет смысла сидеть на месте. Меня сильно помотало, пока я осел.