— Его уж тем более эти темочки не захватывают. Он у нас человек серьезный.

— Оно и видно, — согласился Владимир. — Он вскорости прославит нацию, как Жолио. Поскольку пишет диссертацию «К вопросу о…».

Владимир давно уже осознал, что стихоплетство — дурная привычка, засасывающая, как табак или водка. Пожалуй, даже опасный недуг. Но это странное наваждение поистине было сильнее его. Игра созвучиями была частью игры. Рифмы делали все доступным и одновременно условным.

— К поэзии склонны? — прищурилась Инна.

— В исключительных случаях, — солгал Владимир.

— Большой вас ждет успех у москвичек. А диссертация будет готова в срок. Мой Виталик умеет работать.

— Что еще умеет Виталик?

— Отдыхать.

— Емкое слово, — Владимир почувствовал, что Виталик начинает его раздражать. — А книжки ваш Виталик читает?

— Выборочно. Как и газеты. Вы уж простите, я дочь журналиста. Почти профессиональная оскомина.

— Человечество уже не сможет жить без газет, несколько докторально сказал Владимир. — Слишком часто все на свете меняется.

— Все, но не папины прилагательные.

Неожиданно для себя самого Владимир обиделся за Пилецкого.

— Матвей Михалыч — не хуже других.

— Но не лучше, — вздохнула Инна.

Они внимательно оглядели друг друга. Первой расхохоталась Инна.

— Когда у тебя свадебный марш? — отсмеявшись, спросил Владимир.

— Переход на летнюю форму общения? Давно пора. Выкает, как воспитанный. Относительно марша — там видно будет. Когда Виталика приручу.

— А он упирается?

— Есть немножко. Ученый все-таки. Понимает, что переход в новое качество — это, в сущности, катастрофа. Во всяком случае, ее разновидность. Слушай, а что это ты за столом полез в бутылку?

— По чистой глупости.

— Мне понравилось то, что ты сказал. Наш златоуст чуть не спекся от злости. Он ведь не больно блещет умом.

— Даже не поблескивает, — сказал Владимир. — Сечешь. — И добавил с элегическим вздохом: — Просто больно, что мы так поздно встретились.

Инна щелкнула его по носу.

— Найдешь, с кем перебеситься до брака. Говорю же, москвички ждут не дождутся. Неразборчивый южанин для них подарок. Воспламеняется и детонирует от любой зажигалочки. Разве нет? Между прочим, кидаешь ты здесь подружку? Хотела б я на нее посмотреть.

Владимир почувствовал, что краснеет.

— Перебьешься, — бормотнул он ворчливо. — Ничего сверхъестественного. Две руки, две ноги.

Мимо них проплыла Любовь Александровна.

— Ну, как дочка? — спросила она на ходу. — Ничего малышка? — И, не дождавшись ответа, направилась к Славину.

— Что ж ты смолк? — усмехнулась Инна. — Я тебе показалась?

— Ничего малышка.

— Две руки, две ноги?

— Именно так.

— И как — две ноги?

— Спроси у Виталика.

— Он уже высказался. Тебя спрашивают.

— Приезжай в столицу. Поговорим.

— Я бы съездила. Мамочка не отпустит.

— Мамочкино слово — закон, я уж вижу. Знал я одну, — такая чувствительная, говоришь с ней, все ждешь, что она зарыдает. И постоянно, на каждом шагу: мамочка меня отругала, мамочка снова меня журит.

— Полсотни ей было? — спросила Инна.

— В этом районе.

— Тогда все ясно. Хотелось побыть крошкой-дочуркой. Отбиться от возраста. А я молоденькая. Ладно, пойду вызволять Виталика. Уж если кто мне сорвет замужество, так это родичи. Очень настырны. На его месте я давно бы слиняла. Гуляй. И довольно на меня пялиться.

Она отошла, и Владимир понял, что вечер, в сущности, завершился. Больше уже ничего не будет, что оправдало бы пребывание. Ай да Инночка! И умна и мила, не в мать, не в отца и не в Казимира. Столько лет прожили в одном городе и ни разу не встретились — обидно! Теперь остается лишь улизнуть, по возможности не привлекая внимания.

Рядом Пилецкий, уже захмелевший, пытал Славина:

— Так ты думаешь, с этим Чуйко можно жить?

— Почему бы и нет? — улыбнулся Славин.

— Вот и Павлов сказал Володе, что я нервничаю, что все обойдется.

— Он трижды прав, ты сам себя точишь.

Пилецкий вздохнул с таким облегчением, будто только и ждал этих трезвых слов. «Да здравствует психотерапия» — подумал Владимир, глядя на Якова. Лицо Славина выглядело усталым. «Ему выпало терпеливо выслушивать, успокаивать и отпускать грехи. А уж, верно, и он бы не отказался, чтоб однажды кто-то снял с него тяжесть. Нынче вечером он впервые признался, что маленько притомился от всех».

Между тем Пилецкий вдруг обнял Якова.

— Знаешь, я так тебя люблю, — произнес он с чувством, устремив на гостя пьяненький проникновенный взор, — не один день мы знаем друг друга… — Говоря это, он заметил Владимира и быстро добавил: — И вас, Володя, я полюбил. Честное слово, мне просто горько, что вы так скоро от нас уезжаете.