«Не стал бы только он их читать, — опасливо подумал Владимир. — Вот счастье-то, что я не сказал, где служу». Родион Иванович словно угадал его мысли.

— Женечка очень мной недовольна. И Зиночка — тоже. Они считают, что из этого ничего не получится. Но я не разделяю такого неверия. Проще всего — опустить руки. Я потому и пишу стихи, что такие настроения у молодежи меня бесконечно огорчают. Кроме того, художественное творчество для меня занятие не случайное. Я мечтал о нем с детских лет. Но не было никаких условий. Мне и школы не удалось закончить. Работа не оставляла времени, очень много уж приходилось, простите вульгарное слово, вкалывать. Сестра — одна, да еще две девочки. Потом, как вы знаете, она умерла. Буквально через какой-то месяц после того, как я вернулся с Великой Отечественной войны. Потом я очень долго лечился, лежал в различных госпиталях. Врачи прилагали большие усилия, чтобы сохранить мою ногу. Я им безмерно благодарен, но, как видите, ничего не вышло. Пришлось перейти на инвалидность. Было от чего приуныть, но я понял, что не имею права. Тем более я всегда был занят, а теперь вот образовался досуг, и я всецело могу себя посвятить любимому и нужному делу. Хотя Женечка с Зиночкой недовольны. Но они со временем все поймут. Я в этом нисколько не сомневаюсь.

Владимир слушал его монолог, раздумывал, как лучше ответить. Он уже вспомнил, почему его имя и отчество были у него на слуху. Перед ним сидел бескорыстный поэт, загнавший в угол беднягу Малинина. Чистый сердцем. Не требовавший гонорара.

— Стихи свои я посылал очень часто в периодическую печать, — говорил между тем Родион Иванович. — Но взаимопонимания я не встретил. Люди там знающие и образованные, но форма для них решает все. А я убежден, что в первую очередь надо учитывать содержание. Жаль, что редакторы и консультанты не понимают простых вещей. Конечно, случаются исключения. Вот в нашей газете есть Малинин. Ему моя задача ясна. Но и он упирается в разные мелочи. То моя рифма ему — не в дугу, то у меня размер неверный. Иной раз даже неловко становится. Не тот размер. Вот тоже — беда! Да я в любом сапоге прошагаю, пусть он сваливается, пусть жмет до слез. Выдержу. Была бы нога! Понимаете, вы ногу отдайте, я на любой размер соглашусь. Вот, Володенька, это его ответ. Взгляните. А очень душевный товарищ.

Владимир читал свое письмо, подписанное, как обычно, Малининым. На душе его было и смутно и мутно.

— Все время пишете? — пробормотал он, не поднимая глаз от листка.

— Надо, — вздохнул Родион Иванович. — Надо. Что делать? Это мой долг. — Слово ему показалось громким, и он поправился: — Моя обязанность. — Потом, показав на скопище книг, усмехнулся: — Решил прочитать всех классиков. Вот и сижу с утра до ночи. Как бы зрение не потерять. Мне только этого не хватает. Племянницы со свету сживут. Но — надо. В чем-то Малинин прав. Не в главном, а все-таки… Надо освоить. — Он пристально взглянул на Владимира и устало проговорил: — Думаете: «Без тебя обойдутся…» А если так каждый сам себе скажет? Дети наши, которые подросли, вместо детства видели только горе. Даже взрослым непросто войну пережить, а уж им?.. Безотцовщина, порушенный дом, вредное влияние улицы. Ничего удивительного, что очень многие могут вырасти неспособными к радости. Надо помочь им. Надо воздействовать. Верным словом и личным примером.

Голос его звучал убежденно, однако в нем не было одержимости, скорее — недоуменье и боль. На Владимира взирали глаза, из которых лилась неправдоподобная и уже з а п р е д е л ь н а я голубизна.

«Да ведь дни его сочтены!» — вдруг понял Владимир.

Он сказал:

— Дайте мне ваши стихи. Возможно, удастся их напечатать.

Родион Иванович улыбнулся такой самонадеянности:

— Вам откажут.

— Там увидим. Это моя забота.

Родион Иванович разволновался. Он долго перебирал бумаги, задумывался и громко вздыхал — нелегко ему было сделать выбор. Наконец, измучившись от сомнений, протянул Владимиру длинный лист с почти графическими письменами. Они были выведены с великим тщанием.

— Вот, — прошелестел он чуть слышно.

— Наберитесь терпения, — сказал Владимир. — Я обещаю: они появятся.

У зеленой калитки он чуть помедлил, взглянул на окно на втором этаже. Он представил кровать с закругленными спинками — одна повыше, другая пониже — и Жеку, раскинувшуюся во всю ширину, взахлеб пьющую утренний сон.

«Спи спокойно, дорогая подруга», — подумал он с глухим раздражением.

Владимир сидел напротив Малинина, слушал жалобы на судьбу и посматривал через окно на улицу.

Август догуливал последние дни, не догадываясь об этом. Было так же солнечно и безветренно.

Вошел Духовитов, как всегда озабоченный.

— Вот вы где, — сказал он Владимиру, — вас там ищут. Послужите напоследок газете.

— Совсем напоследок? — спросил Малинин.

— Бросает нас, — сказал Духовитов.

— Вот так, беспощадно? — воскликнул Малинин. — На какой же день назначен ваш старт?

— На первый сентябрьский, — вздохнул Владимир.

— Дети — в школу… — пробормотал Духовитов.

— Именно так, — сказал Владимир. — Даже не подозреваете, как это точно.

В комнату заглянула Леокадия. Лицо ее было густо напудрено, вот уже два дня ее глаза то и дело были на мокром месте. Она ходила по коридорам редакции нахмуренная и напряженная, всхлипывая через краткие промежутки. С публицисткой вновь случилась история. На сей раз Владимир был неповинен, но она тем не менее обжигала молодого коллегу взглядом, исполненным укоризны. И сейчас, увидев его, Леокадия поспешно захлопнула раскрытую дверь.

— Чего хочет от меня эта женщина? — воззвал Владимир. — Чем я виноват?

Малинин мрачно пожал плечами.

— Рефлекс, — пробормотал Духовитов. — Вы принесли ей много горя.

— Но сейчас-то?..

— Говорят вам — рефлекс. Паяльников тоже вас проклинает.

История заключалась в том, что Леокадия написала отчет о встрече поэтов-земляков с поэтами близлежащего города. Отчет был написан с большим темпераментом и увенчивался духоподъемной фразой: «Пронизанная чувством ответственности за все происходящее в мире, эта яркая встреча прошла под девизом «поэтом можешь ты не быть…».