Город, сыгравший такую роль в его судьбе, был старым сибирским городом, но по стечению обстоятельств труппа была молодой по составу и малочисленной до трогательности. Трудно было развести и две пьесы, меж тем работа в одном лишь стационаре, без малых гастролей, без выездных спектаклей, могла поставить на грань финансовой бездны. Все же, по молодости, не падали духом. Автобус был старенький, поездки часто кончались плачевно, но карусель как-то кружилась.

Однажды выехали засветло сыграть в колхозном клубе комедию. Добрались к десяти часам, зрители ждали, не расходились, беды не было, все получилось складно, — только к половине одиннадцатого должны были с фермы прийти доярки. Решено было их дождаться. Играли в охотку, кончили ночью. В широкой комнате за сценой, в которой гримировались все вместе, мужчины и женщины, было затеяно ночное обильное чаепитие. Денис потихоньку вышел из здания, сел на ступеньку, прислонился к стене, не то задремал, не то задумался.

Мысли были так смутны и дробны, так текучи, что он никак не мог их собрать, а состояние полусна точно вбирало в себя часы, он и опомниться не успел, а небо уж начало бледнеть, сначала лишь робкая полоска, потом обретающий силу свет.

Рядом остановилась женщина. Она смотрела на него внимательно и, как показалось Денису, насмешливо. В рассветном сумраке он различил темное немолодое лицо цвета ореха.

— Замечтались? — женщина улыбалась. Он виновато кивнул.

Она присела рядом, помолчав, сказала:

— Это хорошо, что вы нас дождались, мы уж коровенок своих в дым исчихвостили, вечно, мол, из-за вас никуда…

Денис не стал рассказывать про застрявший автобус.

— Вам понравилось? — спросил он.

— Представление ваше? Ничего. Сказка как сказка.

— Какая ж это сказка? — удивился Денис.

— А разве нет? — она пожала плечами. — Что ж тогда сказка?

— То есть как?.. — Денис не сразу нашелся. — Ну, Иванушка-дурачок…

— Какая же это сказка? — возразила женщина.

— А разве нет? — повторил он ее вопрос.

— Для детишек, допустим, а для нас с вами — нет, — сказала женщина. — Я сама Иванушка-дурачок.

— Уж будто? — рассмеялся Денис.

— Ну, Нюрочка-дурочка, это без разницы. А ты, я вижу, еще молодой. Не придуришься — не проживешь.

Денис отрицательно помотал головой.

— Я уж не молодой, — сказал он. — Но это не для меня… придуряться.

— Дай тебе бог, — кивнула женщина. — Люди, конечно, не на одну масть. Коровы и те разные. Вон у меня Тамарка-ведерница погулялась, так у нее от причина вымя с лукошко. А у другой вымечко и не вспухнет. Но только и тебя обломают.

— Мороз по коже… — Денис покачал головой.

— А ты не бойся, — усмехнулась она. — Мало ли баба языком треплет. Коли ты мужик, не отбрехивайся. Делай свое.

— Вот теперь веселей.

— Так мы все веселые. Бывает, туда-сюда с песняками ходим.

Было почти светло, и Денис уже различал улицу, пересекавшую полянку, на которой стоял клуб, пятистенки за плетнями, за крайним выглядывал колодец, а дальше начиналось поле в высоких зеленых стебельках.

— Это пырей? — спросил Денис.

— Пырей, а то что ж, — кивнула женщина. — Тот, что пониже, — визил. У нас всюду пырей, визил, вострецы. — И с досадой добавила: — Надо идти.

— Посидите еще, — попросил Денис.

— Тамарку надо кормить, — вздохнула она.

— Закормите, так не растелится, — рассудительно остерег Денис.

Этими словами он хотел дать ей понять, что он в деревне не гость, знает, что к чему. Но она не заметила его умысла. Ореховое лицо потемнело еще больше.

— Корове солому посоли, она съест. Вкус есть, а что толку?

«Реп-реп-реп…» — донеслось издали. И почти сразу же то заливисто, то испуганно раскатилось: так-террах-тэк! Сладкая истома вновь сковала Дениса. Он чувствовал, что глаза его заливает теплая золотая волна и точно ослепляет, ничего не видно, кроме этого разлившегося во всю ширь золота.

— И-и, милый, да ты носом клюешь, — донеслось до него. — Ну отдыхай, наработался, значит…

Неожиданно для себя он привалился к ее плечу, и, пока он был неведомо где, она сидела недвижно, боясь шевельнуться и спугнуть его дрему.

«А ведь мы плывем, — не то думал, не то чувствовал Денис. — Похоже, что я сейчас на плоту и нас несет. И сквозь нагретое дерево осязаешь этот теплый поток. А все оттого, что уткнулся в бабье плечо, которое пахнет не то молоком, не то сеном, но то просто утренним полем. А может быть, пахнет совсем другим. Чем-то давным-давно ушедшим. Пылью на Амбарной площади в Мценске, ветерком с Орлика или Цона. Но кто сказал, что сибирские цветы не пахнут? Все имеет свой запах, свой цвет и голос. Сейчас мне так много слышно всего… И это «реп-реп», и чей-то ответ, и скрип колодезного журавля. Когда-то ты так же слышал всхлип самой первой весенней капли. Ты даже мог ему подражать. И вою ветра тоже. И колокольному звону. Но годы смешивают все звуки в один темный неясный гул, так же как смешивают краски и запахи. И все становится неотличимо. Пока не приходит такой рассвет. Со своим рыжим теплым потоком. Который вдруг тебя понесет…» Сквозь дрему он слышал, как женщина напевает, точно баюкает младенца: