Денис перебрал много песен, не сочиненных, а записанных, и песня стрельца зазвучала совсем по-другому: «То не пыль в поле запылилась, это сиротинушка едет. Свищет соловей по подлесью, горе сиротинушку ищет…»

Молодец испытывал к себе жалость, все было грозно и враждебно, даже соловьиный свист звучал для него зловеще. Он пел, девушки подхватили, куда подевалась их веселость, стала она гаснуть и в зале. Эта песнь с ее протяжной тоской была в устах стрельца неожиданной и оттого производила, с одной стороны, впечатление комическое, с другой — странным образом рождала тревогу.

Предстоял долгий нелегкий путь, кто знает, что ждет за поворотом. С дорогой не пристало шутить, во всяком случае, для Дениса она всегда означала нечто важное и, позволю себе сказать, судьбоносное. С ней связывались душевный подъем и предвестие перемен, опасных, но и необходимых. Играют гусли, звучит рожок, ритмически бьют копыта об землю, певучие девичьи голоса сливаются с мужским тенорком: то не пыль в поле запылилась, это сиротинушка едет…

Причудливая игра света, багровые закатные блики, тени сумерек, звездочка в бледном небе, стремительно темнеющий мир… «Свищет соловей по подлесью, горе сиротинушку ищет…» Естественно, такой сгусток душевной смуты требовал резкого переключения звука. Он и последовал. Вновь ухарски сверкнули глаза музыкантов, прозвенела уже знакомая присказка: «Дорожка дрожит, время бежит. А что нам время? Мы — дудино племя…» И впрямь дудино племя. Это ведь с давних пор, — и швец, и жнец, и на дуде игрец. Была же некая сила, которая срывала с места и начинала вертеть и крутить человека, и уж не было для него ни скоротечности, ни предела — вольная воля, скоморошья доля…

Но об этом — в дальнейшем. Пока же «долго ли, коротко ли, — приезжает стрелец-молодец на край света, где красное солнышко из моря восходит» («Обетованная наша земля, — записал Денис, — край света!»). Разбил стрелец палатку с золотой маковкой, расставил кушанья и напитки, сел, угощается, Василисы дожидается. А тут и девушки запели, и над ширмой серебряная лодочка поплыла, а в ней Василиса-царевна сидит, золотым веслом п о п и х а е т с я. На сцене же явилась девица крупная, плечистая, стрелец-молодец рядом с ней показался еще неказистей, впрочем, вел он себя предприимчиво, послал богатырского коня в зеленых лугах гулять, свежую травку щипать (конь тактично удалился, оставил парочку наедине).

«Здравствуй, Василиса-царевна, — поклонился наш герой искательно и нагловато в одно и то же время, — милости просим хлеба-соли откушать, заморских вин попробовать».

Стиль был явно не рыцарский, а купеческий. Да и сам молодец был ни дать ни взять — приказчик в лавке. Наконец он почувствовал себя в своей стихии, стали они есть-пить, веселиться. Денис очень озорно показал начало романа. Галантерейные ухватки маленького вьюна, жеманство его могучей гостьи, умильные песенки, беспечный пляс, и вот наконец то ли подействовало заморское вино, то ли все эти игры, но пьяненькая царевна заснула, а исполнительный холоп «крикнул богатырскому коню, снял палатку с золотою маковкою, сел на коня, берет с собой сонную Василису и — в путь-дорогу, как стрела из лука». Цокот копыт, девушки поют, играют гусли, трубит рожок. На сей раз ритм упруг и весел, да и как иначе, боевое задание выполнено, — напоили женщину и везут к немилому. А где тут сказка, где жизнь, — решать вам.

Возвращение стрельца-молодца было триумфально. Девушки славили его, били барабаны, пели трубы, население восторженно встречало героя, который кланялся во все стороны («Раскланивается», — записал Денис), царь пришел от Василисы в восторг, коротышка решительно потерял голову, увидя такое дородство и стать, «наградил стрельца казною великою и пожаловал большим чином». Молодец решил, что ухватил бога за бороду, и был, что называется, на вершине счастья. Рано, как мы увидим вскоре.

Между тем Василиса проснулась и узнала, что далеко она от синего моря, увидела вокруг чужой край, чужие лица, старого урода, головой ей по пояс, который, оказывается, и должен был стать ее судьбой. А где же тот, кто заставил ее забыться? Вот он нежится под завистливыми улыбками придворных, отведя от нее шкодливый взор, старательно изображая почтительность. А волосики приглажены, пробор сияет, усы — тонкой ниточкой над губой, сам стоит ровно цирюльник с кисточкой («Новый кафтан на нем, как ливрея», — записал Денис). И заплакала Василиса-царевна.

Вновь усмешка уступила место сочувствию. В «плаче Василисы» не было пародийных нот, хотя Денис и считал, что пародия не только вышучивает традиционное, но, поданная в разумной дозе, даже и утверждает его. Его убеждение заключалось в том, что истинное чувство всегда свежо, пусть даже формы его воплощения были устойчиво освоены. Поэтому к «плачу» он отнесся с чрезвычайной серьезностью. На какое-то время девушка преобразилась. Забылась спесь, забылось жеманство, нелепое при ее статях. Была женщина, поверившая и обманутая, потерявшая и любовь и родину.

«Не увидеть мне солнца красного, как оно на зорьке лазоревой выходит из моря синего…» Фрадкин рассказывал, что голос этой простодушной капризницы вдруг зазвучал такой тоской, что ему померещилось преображение. Мне было интересно узнать, что возможность таких преображений ставилась Денисом перед молодыми сподвижниками как одна из самых важных задач. Человек носит в себе много миров, мы можем явить их через те или иные состояния его духа. Когда впоследствии он нашел у Лобанова слова о «богатстве состояний», он радовался, как дитя. То, что он, тогда еще, по сути дела, новичок и дилетант, мыслил сходно с прославленным режиссером, наполнило его гордостью.

Нечего и говорить, что Василиса отвергла брачные домогательства влюбленного монарха. Вернее, поставила заведомо неисполнимое условие:

«Пусть тот, кто меня привез, поедет к синему морю, посреди того моря лежит большой камень, под тем камнем спрятано мое подвенечное платье — без того платья не пойду замуж!»

Но как она произнесла эти слова — «пусть тот, кто меня привез», как посмотрела на стрельца-молодца, как ожгла его горьким презрением, неизжитой любовью, желанием мести! Знала ведь, что не достать ему из-под камня подвенечного платья, не изловчиться на этот раз!