— Мы уже три дня не виделись, — пожаловался он.

— Уповай, — улыбнулась я.

Помогая мне надеть пальто, он на миг прижал меня к груди. Оставалось надеяться, что никто этого не заметил.

— Ты в самом деле обиделся на Рубашевского? — спросила я.

— Ерунда, — махнул он рукой, — если бы тебя не было, я бы и бровью не повел.

Я снова оценила его непосредственность. Неожиданно он сказал:

— А вообще-то, в последнее время у моих ребятишек слишком много пряников. Пора отведать им и кнута…

«Ого!» — подумала я.

На улице Корнаков и Евсеев простились, а Ростиславлев с Камышиной пошли с нами — всем было по дороге. Было ветрено, я озиралась, надеясь увидеть машину с зеленым глазком, отец простужался с поразительной легкостью, эта его способность держала меня в постоянном напряжении.

Какое-то время мы обсуждали неожиданный финал вечера.

— Не возьму в толк, с чего вдруг кинулись на этого актера? — ворчал Бурский. — Он хотел нас развлечь. Никакой благодарности. Кстати, то, что он делал, насколько я смею судить, было отмечено наблюдательностью.

— Может быть, — отозвался Ростиславлев. — Я вообще не люблю пародии. Жанр этот исходно вторичен и паразитирует на чужом труде. Но это еще полбеды. Главное, что он создает иллюзию доступности и будничности того, что не может быть ни доступным, ни будничным по самой своей природе.

— Но ведь вы против элитарности, — напомнил Ганин.

— Истинно народное искусство еще менее доступно, чем искусство парнасское, — сказал Ростиславлев. — Вторым еще можно овладеть, а первое должно владеть вами.

— Максим показывал Мостова, а не искусство Мостова, — возразил Ганин. — Тем более не искусство Фрадкина.

— При чем тут Фрадкин? — поморщился Ростиславлев.

— Бедняга Рубашевский, — выразительно вздохнул Бурский, — он не сумел остановиться.

— Это почти неизбежный крест «души общества», — усмехнулся отец. — Ты не смеешь умолкнуть, как тамада за восточным столом. Вот почему находиться в центре внимания — опасно. За это всегда расплачиваешься.

— Помните, что было сказано о Любови Дмитриевне? — спросил Ганин. — Чтобы остаться Прекрасной Дамой, ей надо было лишь промолчать.

— Некоторые молчат так громко, что от их молчания уши болят, — с некоторым раздражением произнес Ростиславлев.

Заговорили о поэтах. Камышина спросила меня, что я думаю о стихах, которые прочел Евсеев. Я сказала, что они мне понравились.

— И только? — воскликнула Мария Викторовна. — Родная моя, ведь это ж могучий талант, богатырь, вы еще будете гордиться тем, что знали его. Георгий Антонович, вы нынче их слушали. Вы сами — музыка, ваша душа на нее отзывается, может быть, как ничья другая; ответьте, сказал ли кто о любви к своей женщине, как он — о любви к своей земле?

— Не знаю, — вздохнул отец. — Разумеется, всякое объяснение в чувствах заслуживает бережного отношения. Но ведь любовь поэта должна иметь свою особость. Тем более — к родине. В любви Гоголя к России было все — от надежды до страха, у Блока вы ощущаете груз вины, всеприятие, неотторжимость, в есенинской любви — и приговоренность и предугаданность прощания. Любовь же Ивана Матвеевича окрашена, как мне кажется, неким вызовом, некой полемической нотой.

— Ах, вы услышали ее? — усмехнулся Ростиславлев.

— Я обязан иметь слух, хотя бы для того, чтобы оправдать лестные слова Марии Викторовны, — отец шутливо склонил голову. — Да, я ее услышал, и она меня тревожит, полемика в признании неуместна. Он уж не объясняется, он борется, что, правда, приветствует Петр Глебович Корнаков.

— А вы не допускаете, что любовь может быть неуступчивой и непреклонной? — нервно проговорила Камышина. По тому, как дрожал ее голос, я поняла, чего ей стоит сдерживать себя.

— Пожалуй, — миролюбиво согласился отец, — но тогда она потребует для своего выражения специфической формы — это будет не то декларация, не то ультиматум. Признание по своей природе не может быть агрессивным. — И он чуть слышно добавил: — «Я вас любил так искренно, так нежно, как дай вам бог любимой быть другим». Как видите, здесь нет самоутверждения.

— Вы в этом уверены? — с неопределенной интонацией произнес Ростиславлев. — «Как дай вам бог любимой быть другим». Это может означать, что другой так любить не сможет.

— Нет, — твердо сказал отец, — никогда. Это уж было бы не пожеланием, а угрозой. Нет. «Я не хочу печалить вас ничем».

— Все это прекрасно, — сказал Ростиславлев. — Пушкин, разумеется, наша святыня, все мы молимся на нее. Никто столько не сделал для отечественного самосознания. Но именно благодаря ему оно развилось, выпрямилось, стало многообразней. Возможно, строй чувств стал менее возвышенным, менее олимпийским, но зато он приобрел в своей целеустремленности, в своей мощи, близости к почве. Демократическое искусство всегда раздражало элиту, но от этого его значение и назначение не стали меньше. Когда-то государственное мышление называли ограниченностью, а государственное чувство — агрессивностью, но лишь они создают искусство, которое имеет будущее.