Кармен постоянно выходила из дома. Даже под дождем она совершала ежедневные прогулки, чтобы обойти территорию или просто размять ноги. Но Гэну ночь казалась волшебной: воздух, небо и мягкое шуршание травы под ногами. Он снова вернулся в мир, и этой ночью мир стал для него непередаваемо прекрасным. Даже имея столь ограниченный обзор, он мог теперь поклясться: мир действительно прекрасен.

Картины этой ночи будут преследовать Гэна до конца его дней.

Картина первая, воображаемая.

Он берет Кармен за руку и ведет ее к воротам. Их стережет вооруженная охрана, но молодые охранники крепко спят, и Гэн с Кармен беспрепятственно выходят на улицу и бредут по столице чужой страны. Их никто не останавливает. Они не знаменитости, и никто не обращает на них внимания. Они едут в аэропорт, садятся в самолет, летят в Японию, чтобы жить там вместе, долго и счастливо.

Картина вторая, реальная.

Ему и в голову не приходит выбраться из сада, как обученной собаке не приходит в голову покинуть свой сторожевой пост. Он просто благодарен судьбе за краткие мгновения свободы. Кармен берет его за руку, и они вместе направляются к тому месту, где Эсмеральда устраивала пикники для вице-президентских детей. Стена там поворачивала под углом, и за высокой травой и кустарником образовался своего рода «карман», из которого дом вообще не просматривался. Кармен целует его, он целует ее, и с этой минуты он уже не мог отделить ее запах от запаха ночи. Они в густой тени стены, в надежном укрытии из травы, и Гэн не различает ничего вокруг. Чуть позже он вспомнит, что его друг господин Хосокава находится в доме, на третьем этаже, в постели с певицей. Но в тот момент он не думает ни о чем. Кармен снимает с него куртку, хотя дует прохладный ветер. Она расстегивает его рубашку, он ласкает ее груди. В темноте они как будто перестают быть собой. Они обретают смелость. Они опускаются на землю, но так медленно, что кажется, гравитации больше не существует. Они оба босы, и брюки – у него, и у нее слишком большие, не по размеру – соскальзывают с них с легкостью. Дальше наступает упоение от первого соприкосновения обнаженных тел.

Иногда Гэн будет останавливать свои воспоминания именно на этом месте.

Ее кожа, ночь, трава. Ему нечего больше желать, потому что никогда в жизни он не обладал столь многим. Он не может от нее оторваться и все крепче прижимает ее к себе. Ее волосы рассыпались по траве, оплели ему шею. В эту ночь он уверен, что никто в мире никогда не владел таким богатством, как он, и только позже он узнает, что мог просить у нее большего. Голод оставил следы на ее теле, и он нежными движениями пересчитывает ее ребра. Он ощущает ее зубы, ее язык. Кармен, Кармен, Кармен. Позже он будет пытаться снова произнести ее имя, но это ему не удастся.

Дом спал: террористы и заложники, между которыми сейчас не было различий. Пожилой японец и его возлюбленная певица наверху в постели, переводчик и Кармен – под звездами в саду. Никто их не хватился. Проснулся только Симон Тибо – ему снилась жена Эдит. Поняв, где он находится, он заплакал. Он старался унять слезы, но она стояла перед ним как живая. Во сне они лежали в постели. Они любили друг друга, вслух называя друг друга по имени. Затем Эдит села поверх скомканного одеяла и набросила ему на плечи свой голубой шарф, чтобы он не замерз. Симон Тибо уткнулся лицом в этот шарф и заплакал еще безутешнее. Как ни внушал он себе, что должен успокоиться, ничего не помогало, и через некоторое время он перестал и пытаться.

Утром все было как обычно. В окна светило яркое солнце, по коврам прыгали солнечные зайчики.

В саду заливались птицы. Двое парней, Хесус и Серхио, обошли сад, топая по траве тяжелыми от росы башмаками и держа винтовки наперевес. Дома они наверняка не отказали бы себе в удовольствии подстрелить пару птичек, но здесь стрельба без крайней необходимости была под строгим запретом. Птички беспечно шмыгали у них под носом, едва не задевая их крыльями. Они заглянули в кухонное окно и увидели Беатрис и Кармен, которые открывали большие пластиковые пакеты; на плите у них варились яйца. Девушки переглянулись. Кармен слегка улыбнулась; Беатрис сделала вид, что не заметила улыбки. Кармен решила, что это хороший или, по крайней мере, достаточно хороший знак. В комнате пахло крепким кофе. Кармен исчезла в посудной кладовке и появилась оттуда со стопкой голубых тарелок с золотым ободком и надписью «Веджвуд» на донышке. Потому что какой смысл в существовании этих тарелок, если никогда ими не пользоваться?

Все шло точно так же, как и в другие дни. Только Роксана Косс не спускалась. Като ее ждал. Через некоторое время он встал с табурета, решив размять ноги. Потом наклонился над роялем и вытащил из стопки нот Шумана. Он играл, почти не глядя в ноты, словно разговаривал сам с собой и вовсе не интересовался тем, слушают его или нет. Роксана продолжала спать. Кармен даже не отнесла ей завтрак. Ну что ж, ничего страшного. Она и так поет каждый день, неужели она не заслужила отдыха?

Но еще удивительней было то, что господин Хосокава тоже спал. Вокруг него все галдели, а он так и лежал на диване: рот открыт, на груди – очки. Раньше никто не видел его спящим. По утрам он всегда вставал первым. Может, заболел? Двое парней, дежурившие утром по дому, Гвадалупе и Умберто, перегнулись через спинку дивана и посмотрели, дышит ли он. Он дышал, и они оставили его в покое.

Четверть девятого. Беатрис знала это точно, потому что у нее на руке были часы. Перетрахались, подумала она, но ничего не сказала Кармен. Она сделала вид, что забыла о ночном происшествии, но это было отнюдь не так. Просто она еще не знала, как лучше воспользоваться полученной информацией, но уже наслаждалась ею как нерастраченным богатством. Перед ней открывалось столько возможностей!

Люди быстро привыкают к рутине. По утрам заложники чистили зубы, пили кофе, а потом шли в гостиную слушать пение Роксаны Косс. Так проходило утро. Сейчас они недоуменно смотрели друг на друга. Где же она? Если она не больна, то давно должна быть внизу. Неужели пунктуальность – это не для нее? Неужели их глубокое уважение к ней не заслуживает взаимного уважения? Они смотрели на Като, который напоминал сейчас человека, встречающего поезд: поезд прибыл, все пассажиры вышли, а он все стоит и ждет. Человек, которого он встречал, давно ускользнул от него незамеченным. Не присаживаясь, Като снова небрежно пробежался пальцами по клавишам. Он не понимал, может ли позволить себе сесть и заиграть без нее по-настоящему. В первый раз Като задался вопросом: кто он без нее? Что будет, когда все это кончится и ему больше не придется целые дни проводить за роялем, а ночи за чтением нот? Ситуация сделала его пианистом. Свидетельством тому были твердые синие жилы, выступившие у него на пальцах. Сможет ли он снова вернуться к той жизни, в которой ему приходилось вставать в четыре утра, чтобы поиграть часок перед уходом на работу? Как он будет жить, когда его восстановят в должности старшего вице-президента корпорации «Нансей» и он снова превратится в человека команды, в человека, оторванного от певицы? Он вспомнил о судьбе первого аккомпаниатора, о том, что тот отказался освободиться в одиночку и предпочел умереть. Леденящая пустота будущего заставила Като вздрогнуть, его пальцы напряглись и скользнули с клавиш без звука.

И тут произошло нечто удивительное.

Кто-то запел. Чистый голос донесся из дальнего конца комнаты, голос нежный и знакомый. В первую минуту все были ошеломлены, затем юные террористы один за другим начали смеяться. Умберто и Хесус, Серхио, Франсиско, Хильберто и другие, сбежавшиеся в комнату, смеялись громким утробным смехом, хватали друг друга за руки, за плечи, только чтобы устоять на ногах и не упасть от хохота. Но Сесар не обращал на них внимания и продолжал петь: «Vissi d’arte, vissi d’amore, non feci mai» – из «Тоски». Это было забавно, потому что он мастерски копировал Роксану Косс. Как будто, пока все спали, он перевоплотился в нее, он повторял жест, который она делала, произнося «Пламенно веруя, я возлагала цветы к алтарю». Это было сверхъестественно, потому что внешне Сесар совершенно не походил на оперную диву. Долговязый парень с не очень чистой кожей и едва пробивающимися тонкими черными усиками, он вдруг настолько стал похож на нее, что даже голову наклонял так же и закрывал глаза в тех же местах, что и она. Казалось, он не слышит смеха. Он смотрел перед собой отсутствующим взглядом. Он не пел для кого-то конкретного. Он не пародировал ее, просто пытался заполнить пустоту, образовавшуюся в ее отсутствие. Его можно было бы счесть пересмешником, если бы он воспроизводил только ее жесты, но это было не так. Он воспроизводил ее голос. Легендарный голос Роксаны Косс. Он не фальшивил. Из глубины своих легких он извлекал ту силу, ту мощь, ту полноту, которую подавлял в себе, когда в одиночестве пел вполголоса. А теперь он пел, как хотел. Добравшись до слишком высокой для себя ноты, он напрягся, но все-таки взял ее. Он понятия не имел о том, какие звуки издает, но точно знал, что издает их правильно. Он слишком долго упражнялся и не мог теперь ошибиться. Он оттачивал произношение каждого слова, бесконечно и на разные лады тренировал свое мягкое небо. Конечно, у него было не сопрано. И он не владел итальянским. И тем не менее он сумел создать иллюзию, что владеет и тем и другим, и присутствующие в это поверили. Постепенно смех мальчишек захлебнулся, потом смолк совсем. Все – и заложники, и боевики, и командиры – теперь смотрели только на Сесара. Кармен и Беатрис высунули головы из кухни и навострили уши, еще не совсем понимая, как следует оценивать происходящее: хорошо или плохо. Господин Хосокава, разбиравшийся в музыке гораздо лучше, чем все остальные, проснулся, думая, что его разбудило ее пение, и отметил, что ее голос звучит сегодня как-то странно. Впрочем, она, наверное, очень устала, если принять во внимание, что он сегодня тоже заспался. При этом он не сомневался, что поет она.